Глава 18. Остановить аффект

Кровать была моим спасением в свете уходящего дня, но даже здесь, в полумраке спальни, боль настойчиво не желала прощаться. Она пульсировала ноющим эхом каждого сделанного за день шага, ноги наливались свинцом. Я лежал на спине, читая «Психопатологию шизоидов и шизофреников» Эжена Минковского. Холодные, выверенные умозаключения основоположника феноменологической психиатрии отказывались складываться в осмысленный узор. Я перечитывал абзац о взаимодействии индивида и среды, пытаясь найти в этих сухих формулировках анестезию для ума. Отвлечение, которое позволило бы соскользнуть в сон. В детской уже давно крепко-крепко спала Соня. Лера уложила её спать, пока я принимал душ. Сейчас же супруга сидела в кресле напротив, поджав под себя ноги, и экран ноутбука отбрасывал свечение на её лицо под мерный стук клавиш. Она была отстранённой и прекрасной, брови чуть сдвинулись к переносице, взгляд стал предельно сконцентрированным. Лера дописывала заключение по патопсихологической диагностике, раскладывая на фрагменты искажения мыслительной деятельности и внимания. Я снова скользнул взглядом по строчкам Минковского, но мысли то и дело возвращались к ней. Ноутбук закрылся, Лера хрустнула пальцами и убрала машину со своих колен на рабочий стол. — Тяжёлый был день, наверное… — негромко произнесла она. Я опустил книгу на грудь и выглянул из-под очков на её очерченные скулы, которые оттенял свет от настольной лампы. — Честно говоря, очень, — признался я. — Какой-то консилиум напряжённый получился. В конце Вельнивецкий послал меня к чёрту, а ординатор пожелал выздоровления. Дурдом. Она поднялась с кресла, и матрас прогнулся под её весом, когда она примостилась рядом. Прохладные пальцы супруги легли на мои плечи, где все мышцы превратились в тугие каменные желваки. Она начала разминать их — сильно, но бережно. — Книга — это, конечно, хорошо, — проговорила Лера с мягкой иронией. — Но расслабление может быть не только интеллектуальным. Я снял очки, встречаясь с ней взглядом. — Любимая, это не расслабление. Это отвлечение, — поправил я. — Сбегаю в абстракции из тела, которое меня уже… измотало. — Хорошо, значит… отвлечение, — прошептала она. Её рука потянулась с моего плеча на грудь, поглаживая через ткань. Затем она спустилась на живот, описывая нежные круги, которые становились всё ниже, пока не добрались до резинки штанов. Я остановил её, по щекам прокатился жар стыда. — Лерочка, солнышко, — начал я почти умоляюще, — я сегодня в таком состоянии, что мой… детородный приятель пребывает в глубоком эмоционально-волевом дефекте. Полная абулия. Не заставляй меня переживать этот позор. Да, именно позор. Я знал всё о природе психогенной эректильной дисфункции. О том, что раковая боль — мощнейший ингибитор либидо. И сейчас, кажется, был именно тот самый случай. Лера отстранилась, но не отдёрнула руку. Вместо этого она взяла мою ладонь в свою. В полумраке её зрачки казались огромными, и в них не было ни капли жалости или разочарования. — Послушай, — сказала Лера тихо, — если ты ответишь «нет», потому что просто не хочешь, я это приму мгновенно. Мы сразу ляжем спать. Но если твоё «нет» продиктовано только этим дурацким позором… Костя, ты ничего не обязан сегодня делать. Вообще ничего. Для меня это не про результат. И никогда не было про результат. Это про процесс, про заботу, про то, как я могу выразить свою любовь к тебе. Если ты хочешь, то просто расслабься и отложи своего Минковского. Я послушался, закрыл книгу и оставил её на тумбочке. Бастион нелепой мужской гордости был разрушен. Она не ждала от меня подвига, Лера просто хотела провести время вместе. Она мягко, словно кошка, легла на мои бёдра, устраиваясь поудобнее. Наши руки начали движение одновременно: я гладил её плечи, ключицы, спускаясь к груди, а она исследовала мою шею, поглаживая пальцами внутреннюю сторону своего бедра. Меня завораживало это зрелище. Внутри, где, как я думал, всё умерло и заросло сорной травой болезни, начинала подниматься горячая волна. Не животное, а почти эстетическое возбуждение. Желание, смешанное с преклонением. Кровь всё ещё помнила, однако, свои эротические задачи. Мы целовались — долго, нежно, без спешки. Она обхватила меня, и я тихо застонал в её губы. Вопреки всему, её интимная магия работала. Лера привстала и одним плавным, текучим движением села сверху. В этот момент вся тяжесть в лёгких отступила на второй план. Мы двигались, тяжело дыша в унисон, но мой затуманенный страстью мозг эстета вдруг выстроил причудливую метафору. Это была музыка: глубокий, грудной, голос виолончели с трагической нотой меланхолии, с трещиной в верхней деке, которая делала звук надрывнее и сложнее. И её чистый, пронзительный высокий звук скрипки, взлетающий над землёй. Низкий, пульсирующий ритм поддерживал её головокружительную мелодию. В бледном свете лампы её кожа сияла. Капли пота на ключицах становились драгоценными камнями, а приоткрытые губы воплощали жизнь — стремительную, неумолимую. Лера была совершенна. Мысль, формула, аксиома красоты и любви. И я растворялся в ней, пытаясь унестись прочь, слушая её музыку. И вот, когда мы были уже на самом пике, когда её спина изогнулась, а крик уже зарождался где-то в глубине… рука Леры в порыве экстаза соскользнула с моего плеча и надавила на рёбра, где под кожей и тонкой мышечной тканью зрел костный метастатический очаг. Мир, который только что был гармонией и музыкой, взорвался ослепительной, острой болью. — Лера! — я рефлекторно перехватил её запястье с такой силой, что сам испугался. Я зажмурился. Перед глазами поплыли круги, и я зашипел сквозь зубы, пытаясь перетерпеть адскую вспышку. Лицо супруги исказилось от ужаса и вины, губы затряслись, и она попыталась слезть с меня, но я удержал её за бёдра. Я сфокусировал на ней взгляд, отпуская запястье, которое случайно сжал слишком сильно. — Дорогая… — прохрипел я, пытаясь восстановить дыхание. — Ты не виновата, слышишь? Это не ты. Виноват рак. Боль медленно отступала, оставляя после себя противную слабость и ощущение сжатой пружины внутри. Я видел, как в глазах Леры блестит влага. Она всё ещё винила себя за то, что наша любовь позволила ей забыться. — Пожалуйста, — я нашёл в себе силы улыбнуться, хотя, вероятно, улыбка больше была похожа на гримасу, — не трогай там, хорошо? Просто держи меня за плечи. Мы можем продолжить, правда. Это стоило того. Лера смотрела на меня ещё долю секунды, сканируя на предмет лжи или смирения. Но видела только моё желание не обрывать этот момент, не дать болезни победить. Она наклонилась ко мне, положила руки на плечи — крепко, надёжно — и начала двигаться снова. Осторожно, плавно, сжимаясь вокруг меня. Финал приблизился удушливой волной, но это была блаженная агония. Лера упала рядом, её голова легла на моё плечо. Мы распластались на простыне, слушая бешеный стук наших сердец. — Костя, — спросила она шёпотом, — ты как? Я сделал несколько судорожных вдохов, прежде чем смог ответить. — Мне… очень хорошо, — выдохнул я. — Так хорошо, что даже неловко. Мне стыдно, что ты из-за меня заплакала. Что моё тело… — Тсс, — она приложила к моим губам палец. — Не смей думать об этом. Я тебя любым люблю. Уставшим, больным, раздражённым, здоровым. Я тебя выбрала семь лет назад и ни разу не пожалела об этом. Я прижался губами к её макушке, пытаясь насытиться этим запахом. В объятиях друг друга мы чувствовали, как проваливаемся в сон. Она отяжелела, задышала глубже. Вскоре и мои веки сомкнулись, а эндорфины от близости притупили в ребре болезненный гул. Буквально через несколько минут я последовал за Лерой в темноту сна, синхронизируясь с общим интимным ритмом вдохов и выдохов.

***

Ночь прошла в бесконечной череде микропробуждений, в ворочании с боку на бок, в попытках найти положение, в котором костная боль отступит хоть немного. Но вот уже за окном мелькали серые предрассветные сумерки, а всё моё физическое воплощение кричало об отсутствии ночного отдыха. Пластырь приглушал висцеральную боль, как и говорил Вельнивецкий. Возможно, именно потому что он обратил внимание на тот отёк тыла ступней, я уже не мог сделать вид, что не в курсе. Я намеренно обращал внутренний взор на нижние конечности, и от этого чувствовал их сильнее, не мог игнорировать ту жуткую картинку с периостальной реакцией. Знание усугубляло ситуацию с восприятием. Короче говоря, чем дальше заходила болезнь, тем я больше становился каким-то нервным ипохондриком. Сам себя уже бесил, по правде сказать. Я подложил под колени подушку, но это помогало едва-едва. Лежал на спине, боясь лишний раз пошевелиться. Та трещина на потолке казалась сегодня похожей на русло реки. Я начал фантазировать о том, как сижу на берегу под навесом зелёных крон, слушаю шум бурного потока воды и пью какой-то вкусный, холодный напиток, чтобы спастись от знойного лета. Затем, когда надоело представлять недостижимое, я повернул голову к спящей Лере. Её лицо всегда было таким расслабленным и красивым во сне… Я любил наблюдать за движениями её грудной клетки или находить признаки быстрой фазы сна. Хотел попробовать угадать, что ей снится… Зазвенел будильник. Свой я отключил на время Сониного больничного, а на её телефоне стояла песня Powerwolf «Dead boys don't cry». С тех пор, как Вельнивецкий вынес раковый приговор, меня стала напрягать эта мелодия, но, чего уж скрывать, этих вампирских немцев я обожал за органные партии и мощные гитарные риффы. — Кость… — хрипло сказала Лера, дотягиваясь до телефона, чтобы выключить будильник. — Ты чего не спишь?.. — Рано проснулся, — ответил я. Она приподнялась на локте и посмотрела на подушку под моими ногами. — Я попрошу маму прийти, — выдохнула Лера. — Ты даже на больничном какие-то приключения себе умудряешься найти. Надо отдохнуть, дорогой, раз есть такая возможность. — А твоей маме вообще нормально, что мы её дёргаем? — решил удостовериться я. — Просто я считываю её эпилептоидный склад, но даже это знание мне не объясняет, почему я не могу понять, что она чувствует. Такое зловещее ощущение, знаешь ли… — Не выдумывай, — заворчала супруга. — Зато всё чётко и по делу. Скажи спасибо, что она не сливает на тебя свою ядерную дисфорию, хотя могла бы, — улыбнулась Лера. Стало неловко. До зубного скрежета неловко. Не было бы никаких проблем с нашим взаимодействием, если бы я не чувствовал себя бесполезным инвалидом, но при этом не слышал от неё осуждения напрямую. Что-то назойливо сверлило внутри, что она просто слишком вежливая, чтобы сказать мне честно: «Константин, ты больше не подходишь моей дочери, так что проваливай. В нашей семье не должно быть нахлебников». — Ладно, спасибо… — напряжённо вздохнул я. Лера принялась набирать матери сообщение. Так что, вероятно, через час Надежда Анатольевна будет здесь с пакетом гречки, потому что «Соня должна есть полезную кашу, а не вредные американские хлопья». Тёща была непреклонна в своей уверенности, что она знает, как лучше. Я заставил себя подняться, зашёл в ванную и включил воду. Перед приходом этой женщины нужно было сбрить с себя щетину. Я выдавил пену, размазал по щекам и осторожно принялся скользить по коже станком. В этом механическом действии было что-то успокаивающее для моей базальной тревожности. Пока Лера одевалась, я зашёл на кухню и взялся за турку. Супруга любила утром пить кофе. И не только утром. Как только мы выбирались куда-то вместе или заходили поужинать после работы, она не могла отказать себе в стаканчике чёрного кофе без молока и сахара. Отчаянная женщина — за это я только сильнее почему-то восхищался ей. Когда чёрное горькое варево уже было налито в её термос, я вытащил из сумки целекоксиб по рекомендации Виталия Сергеевича. Наш препод по фармакологии на третьем курсе расхваливал этот селективный ингибитор ЦОГ-2, чуть ли не пуская от радости слюни за чудо медицинского прогресса. Но меня сейчас больше интересовало то, что минут через сорок он начнёт работать — и не важно, как именно. Лера стояла в прихожей, застёгивая пальто. Я подал её термокружку с кофе, и она с благодарностью приняла. — Мама скоро приедет, — мягко сказала Лера. — Соня ещё спит. Постарайся отдохнуть, ладно? — Я постараюсь, — пообещал я. Она привстала на цыпочки и поцеловала меня. — Люблю тебя, — сказала Лера. — И я тебя. Опоздаешь, дорогая, поторопись. Дверь закрылась, и я остался один. В режиме боевой готовности к визиту Надежды Анатольевны я принял утренний душ. Потому что, если бы она увидела мои шизоидные — пару дней не мытые — волосы, то мне не удалось бы пережить её потенциальное осуждение. Я стоял под струями горячей воды, представляя, как тепло проникает в тело и успокаивает боль. Это была иллюзия, но порой иллюзии — единственное, что у нас есть. Я вытерся, надел чистую футболку и почувствовал себя почти человеком. В коридоре у нас был огромный книжный шкаф, куда мы с Лерой свозили всю макулатуру. Что-то вроде общего вычурного хобби — искать старые книжки по психологии, психиатрии, медицинские справочники, труды философов и тащить этот хлам домой. Иногда нам отдавали такие книги знакомые, Надежда Анатольевна находила на даче и привозила. В нашей коллекции даже присутствовала книга про сифилис 1812 года, которой мы с Лерой искренне гордились. Я порылся на полках и откопал свою студенческую методичку по патологической анатомии — атлас микроскопических препаратов для студентов лечебного факультета. Краска с обложки стёрлась. Мы лапали эту методичку кто во что горазд, передавали друг другу, если нужно было подготовиться к пересдаче экзамена. Моя была куплена на кафедре, но некоторые одногруппники брали из библиотеки и были вынуждены вернуть. Поэтому я мог с уверенностью сказать, что как минимум трое одалживали у меня эту книжку перед комиссией в сентябре. Я надел очки, устроился в кресле у окна и открыл наугад. Срез лёгочной ткани при крупозной пневмонии. Серозное пропитывание, эритроциты в альвеолах, нити фибрина. Под микроскопом это выглядело как абстрактная живопись — разводы розового и красного, ячеистые структуры, которые при должном воображении могли сойти за инопланетный пейзаж. Я перевернул страницу — амилоидоз почки. Гомогенные эозинофильные массы в окраске конго-рот. Это было красиво. Болезнь, разрушающая орган, под микроскопом выглядела как витраж в готическом соборе. Я всегда это замечал — странную, пугающую эстетику патологических срезов. Мои однокурсники видели материал для заучивания: здесь инфильтрат, вот здесь некроз, вот здесь клетки с признаками атипии. А я видел пятна Роршаха. Чернильные кляксы, в которых каждый проецирует бессознательные образы. Если не знать морфологию, если забыть на минуту, что это свидетельство смерти и разрушения, то можно увидеть красоту. Закат над пустыней в срезе цирротической печени. Звёздное небо в окрашенных гематоксилином ядрах лимфоцитов. Крылья бабочки в фиброзных тяжах. Мой мозг переключился в другой режим — созерцание. Эстетическое восприятие того, что по определению должно вызывать ужас и отвращение. Что бы сказал об этом Фрейд, если бы знал, что его коллега с терминальной онкологией сидит в кресле и находит утешение в том, что рассматривает чужие болезни в микро-препаратах? Какое заключение выдал бы Юнг, заставший меня завороженым перед фотографией раковых жемчужин?.. Впрочем, не так уж и важно…

***

Звонок в дверь прозвенел, когда я перелистывал страницу с препаратом меланомы. Тёмные, хаотично разбросанные гнёзда атипичных меланоцитов. Я отложил атлас, снял очки и пошёл открывать. Целекоксиб сработал, я ощущал себя способным на жизнедеятельность, что не могло не радовать. Надежда Анатольевна держалась в свои шестьдесят с лишним так, будто возраст — это неприличная тема, которую нельзя поднимать в её присутствии. Она несла в руках сумочку из хорошей кожи, без единой царапины. Серебристые волосы были уложены волосок к волоску — ни одна прядь не выбивалась из идеальной причёски. Она оценила меня взглядом, в нём чувствовалось ощущение власти, исходящей из характера. Радикал, доведённый до совершенства: порядок, контроль, дисциплина. Это было прекрасно в своей завершённости и пугающе в непреклонности. — Константин, доброе утро, — сказала она. — Здравствуйте, Надежда Анатольевна. Проходите, пожалуйста. Спасибо, что согласились прийти. — Не за что, — кивнула она. — Это моя обязанность. Внутренне я испустил смешок. «Обязанность». Не радость, не желание посидеть с любимой внучкой. Я оценил честность этой формулировки. Тёща переступила порог, и квартира сразу стала более организованной — сам факт её присутствия наводил порядок в пространстве. Она разделась и повесила одежду на крючок, а Соня тут же выбежала в коридор, услышав возню. Вся взлохмаченная, с отпечатком подушки на лице. — Соня, привет, — произнесла бабушка. — Подойди, я на тебя посмотрю. Носом дышишь? Горло не красное? Соня послушно подошла и продемонстрировала носовое дыхание, а бабушка удовлетворённо кивнула. — Вот и славно. Будешь кушать у меня кашу, чтобы стало ещё лучше. Соня бросила на меня короткий взгляд, в котором читалось: «Папа, спаси меня». Но я лишь развёл руками. Против Надежды Анатольевны не попрёшь. Это было так же бессмысленно, как спорить с эффективностью галоперидола при остром психозе. В домашних штанах зазвонил телефон. Я достал его, но номер был незнакомым, городским. Обычно я на такие не отвечаю, думая, что это спам. Мошенники. Или максимум… сбрасываю и проверяю в приложении, кто это был. Но сейчас палец сам нажал на экран, и я поднёс трубку к уху. — Да, чем могу помочь? — сказал я. — Здравствуйте. Это капитан полиции Воробьёв, отдел МВД по району Фили-Давыдково. Могу я услышать Константина… — на том конце зашуршали бумагой, — Викторовича Клингера. — Да, слушаю Вас, — напрягся я. Если и мошенники, то какие-то чересчур продуманные. — Константин Викторович, скажите, пожалуйста, кем Вам приходится Клингер Виктория Григорьевна? После этих слов внутри меня случилось короткое замыкание. Ощущение реальности разбилось, как осколок стекла, упавший на кафельный пол. — Матерью… — тихо ответил я. Капитан Воробьёв сделал паузу. Я всё понял до того, как он заговорил снова. — Приношу соболезнования, Константин Викторович. Ваша мать скончалась. Тело обнаружено сегодня ночью в её квартире. Судебный медицинский эксперт выясняет точную причину, но у нас пока нет окончательных сведений. Вы… можете приехать на опознание в течение дня? Я почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения зарождается странное, незнакомое ощущение. Оно поднималось вверх, к гортани, распирало изнутри, ища выход. А затем это непонятное «нечто» вырвалось наружу жутким, болезненным, лающим хохотом, в котором не было ни капли радости, но была какая-то чудовищная, неконтролируемая разрядка. Я смеялся и не мог остановиться. Облегчение. Это было облегчение. Чистое, животное, стыдное… от того, что её больше нет. Что она больше никогда не скажет мне, какое я разочарование и недоразумение. Эта мысль, что она умерла, а я пока ещё жив, вызывала у меня не скорбь, а дикий, неуместный смех. — Константин Викторович? — растерянно осведомился капитан Воробьёв. — У Вас всё нормально? — Да, да, простите… — я с трудом подавил новый приступ смеха и почувствовал, как по щекам потекли слёзы. Когда они успели? — Это нервное, извините. Я могу приехать, да. Продиктуйте адрес, пожалуйста. — Документы возьмите с собой. Паспорт. — Я понял. Паспорт… — новая волна смеха сквозь слёзы надавила на мышцы передней брюшной стенки. Я попытался не издавать звуков, но давление эмоций победило. Воздух вышел через нос, как скрипучий треск, когда ты пытаешься держать себя в руках, но от этого только смешнее. — Диктуйте. Он помолчал, не понимая, что происходит. Я, честно говоря, тоже был не особо в курсе. Но я быстро нашёл ручку на кухонном подоконнике и записал. Морг где-то в районе соседнего метро, можно добраться на автобусе. Капитан сказал ещё что-то формальное, но я не слушал. Я застыл над кухонным столом, потом попрощался, сбросил трубку… взгляд расфокусировался в области маленькой крошки хлеба на столе. Она умерла… Она больше никогда не причинит мне боль. И я чувствую облегчение, вместо горя. Какой я после этого человек?.. Какой после этого сын?.. Надежда Анатольевна подошла сзади, остановилась рядом. Я чувствовал её всей своей спиной — эту ауру порядка на фоне полного внутреннего хаоса. — Константин? Что произошло? Я попытался ответить, но, вместо этого, из горла вырвался новый смешок — горький, истеричный, на грани рыдания. — Моя мать, — я попытался остановить аффект, но у меня не получилось. — Моя мать умерла. И тут смех закончился. Оборвался, как лопается струна. И ему на смену пришли слёзы. Скупые, мужские я бы ещё простил себе перед ней, но это была катастрофа. Рыдания. Громкие, некрасивые, судорожные. Я плакал навзрыд, как ребёнок, который всю жизнь жил в презрении. Как подросток, который верил, что с ним что-то не так, раз его мать не любит его. Как взрослый, который потратил годы, чтобы поверить, что дело было не в нём. — Я не могу… — выдавил я от иррационального стыда, видя лицо тёщи прямо перед собой. — Я не могу это контролировать. Простите… Я не договорил. Просто прошёл — почти пробежал — мимо неё в ванную и закрыл за собой дверь. Тёща осталась в коридоре с выражением лица, которое я не хотел даже представлять. Для неё эмоции были чем-то вроде неудобного мусора, который следует держать при себе. И она стала свидетельницей полного, абсолютного аффективного коллапса… позорище. Я включил холодную воду и плеснул в лицо. Раз. Другой. Третий. Ледяная вода стекала по щекам, по шее, за воротник футболки, и это возвращало меня в реальность. Я поднял голову и посмотрел в зеркало. Отвратительно. Как пациент в остром отделении. Только им я сочувствовал и хотел помочь. А на это было смотреть невыносимо и мерзко. Что это было?.. Скорби не было вообще. Только этот бурный, дикий, травматический аффект от смеси облегчения, шока, растерянности и чего-то, чему нет названия. Женщина, которая должна была быть источником безопасности и любви, стала источником… чувства собственной неполноценности, что ли?.. И вот она умерла. Умерла, а я жив. Выжил, точнее будет сказать. Я сделал глубокий вдох. Задержал дыхание. Выдохнул. Потом повторил: четыре секунды — вдох, семь — задержка, восемь — выдох. Повторить. Ещё раз. Мозги постепенно встали на место, мысли приобрели очерёдность. Мне нужно поехать на опознание трупа. Это первое. Взять паспорт. Это второе. Объяснить, что происходит, будет тяжело, но это третье. И нужно перестать смотреть на себя в зеркало, потому что это меня пугает. Я вытер лицо полотенцем и открыл дверь. Надежда Анатольевна стояла у двери в шоке. Я представил, как в её голове крутятся шестерёнки, пытаясь переработать увиденное. — Простите меня за эту… сцену, — сказал я. — Мне очень жаль, что Вы это увидели. Просто… психика перегрузилась. Нужно на опознание поехать. Тёща моргнула. Её лицо приобрело обычное сдержанное выражение. Но, когда она заговорила, голос был насквозь пропитан тревогой. — Конечно, Константин. Конечно, поезжай. Я побуду с Соней. Ты… — она попыталась подобрать верное выражение. У эпилептоидов вообще с этим туго, но она вроде справилась. — Ты только будь осторожнее. На светофорах там… На улице. — Непременно, — ответил я, и последний истеричный смешок растворился в каменной гримасе. — Извините. Тёща не выглядела убеждённой. В прихожей появилась Соня, и Надежда Анатольевна молча увела её на кухню. Я взял паспорт, надел рубашку, застегнул пуговицы, проверил, что надел адекватные штаны. Потом мельком взглянул в зеркало, чтобы проконтролировать мимику. Почти нормально, сойдёт. Как при нейролептической гипомимии, но лучше, чем как то, что было в ванной. Я вышел из квартиры, но внутри всё равно ещё звучало эхо того жуткого, болезненного смеха. С ним точно что-то умерло. Или что-то освободилось. Я пока не понял.