Глава 19. Холодная мать

Я вошёл за порог маленького корпуса морга, внутри которого гудели лампы дневного света. Судмедэксперт появился в коридоре, направляясь навстречу, отряхивая на ходу халат. — Константин Викторович Клингер? — уточнил мужчина, сверяясь с планшетом. Я кивнул. — Примите мои соболезнования, — сказал он с формальной скорбью в голосе. — Я должен Вас предупредить: тело в непрезентабельном виде. Прошло некоторое время с момента смерти, начались естественные процессы. — Я врач, — ответил я. — Меня нельзя напугать трупами. Судмедэксперт бросил на меня короткий взгляд поверх планшета. В нём было что-то похожее на профессиональную солидарность или, может быть, усталое признание, что коллеги друг друга понимают. Он пригласил меня жестом следовать за ним. Сначала мы зашли в кабинет — маленький, заваленный бумагами, документами. На шкафах стопками лежали папки, на подоконнике — тоже. В коморке сидел человек в форме со стаканчиком кофе. Возможно, тот самый капитан Воробьёв. Меня усадили на стул, начали задавать вопросы. Имя, фамилия, отчество по третьему кругу. Дата рождения, кем приходился покойной, когда в последний раз видел. Потом про особые приметы — родинки, шрамы, татуировки. Я отвечал механически, выдавая информацию, которую мой мозг хранил в архивах памяти. Воробьёв записывал в протокол, судмедэксперт тоже что-то строчил, но уже в компьютер. Потом меня попросили пройти в зал с холодильными камерами. Ряды металлических дверей — больших, квадратных, с хромированными ручками. Врач сверился с номером в табличке, подошёл к одной из них и потянул ручку на себя. Дверца открылась, и изнутри показался чёрный пластиковый мешок, лежащий на выдвинутой платформе, с блестящей молнией сверху. Судмедэксперт взялся за бегунок и посмотрел на меня. — Готовы? — Да. Молния расстегнулась. Я увидел её. Кожа была бледной, желтовато-восковой, но с зеленоватыми пятнами в тех местах, где началось разложение. Лицо изменилось. Черты, которые я помнил, теперь расплылись. Смерть стёрла её хищность, напряжённость, принося взамен провалы глаз, отёчность и неестественную неподвижность «оболочки». Это была она. Виктория Григорьевна Клингер. Я смотрел на неё и ждал. Ждал горя. Ждал скорби. Хотя бы тени сыновьей печали, которую полагается чувствовать в такие моменты. Но ничего не происходило. Только пустота, тишина и холод, который проникал изнутри. А потом это случилось. Стены морга исчезли. Холодильная камера исчезла, вместе с чёрным мешком. Передо мной возникла дверь в нашу ванную… Я узнал мгновенно по запаху любимого шампуня матери и царапине на шкафчике для кремов. Мне пятнадцать. Я стою перед ней, прижавшись спиной к холодному кафелю. На мне ничего нет. Вообще ничего. Она заставила меня раздеться, хотя я пытался спорить — какой пятнадцатилетний мальчик не будет спорить, когда мать приказывает снять перед ней нижнее бельё?.. Но это было бесполезно. Спорить означало проиграть, получить больше унижения. Она стоит напротив. Высокая, прямая, в своём идеальном костюме. Её лицо не выражает ничего — ни гнева, ни отвращения, ни, тем более, любви. Только холодное, клиническое внимание. Она осматривает мои руки: предплечья, запястья, плечи. Ищет новые порезы. Это досмотр. Как в тюрьме… Как будто я преступник, а она надзиратель. Находит свежие — ещё не зажившие, красные, воспалённые. Её губы поджимаются, но она ничего не говорит. Молчание хуже, потому что я могу додумать: «Ты никчёмный, слабый, ты позоришь меня, привлекаешь внимание». Она сломала меня задолго до этого момента, но я всё равно… испытываю всепоглощающее чувство стыда, стоя перед ней голым, изрезанным и дрожащим. Я не могу поднять глаза, смотрю в пол, чтобы не знать, что она видит сейчас. Бёдра, живот или что ещё хуже… — Константин Викторович, с Вами всё в порядке? Я опомнился. Холодильная камера, чёрный мешок, тело мёртвой матери. Желудок скрутило спазмом, я едва успел зажать рот рукой и отвернуться. Тошнота подкатила к горлу неудержимой, кислой волной. Я сжал челюсти, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Только не на пол морга, не перед ним. Судмедэксперт отреагировал мгновенно, подал под локоть руку и с силой усадил на стул у стены. Откуда-то сбоку появился Воробьёв с пластиковым стаканчиком воды. Я отпил. Ещё. Врач стоял рядом, и тут на его лице появилось выражение, которое я не сразу распознал. Какая-то лёгкая усмешка. — Ну да, трупами не напугать, — сказал он беззлобно. — Знаем, проходили. Я закрыл руками лицо. Хотелось исчезнуть или рыдать — не от горя, нет. От этого невыносимого чувства унижения. Она, даже мёртвая, всё ещё имела надо мной власть. — В порядке, — прерывисто сказал я, не открывая лица. — Меня тошнит не от того, какой она стала. А от того, какой она была. Я опустил руки и заставил себя посмотреть на судмедэксперта, потом на Воробьёва. — Я подтверждаю, — выдохнул я. — Это Клингер Виктория Григорьевна. Отдайте мне справку о смерти. Больше не могу смотреть на эту тварь. Сотрудники переглянулись. Сегодня не плачущая вдова и не падающие в обморок родители перед трупом ребёнка. Врач застегнул молнию, и мы пошли обратно. В кабинете мне вручили конверт с паспортом и справкой, попросили подписать протокол опознания, заявление о выдаче тела что-то там… Я даже не вникал. Рука выводила подпись за подписью, а мысли были где-то в той ванной, под её осуждающим взглядом. Когда всё было закончено, я стремительно поднялся. Стул отъехал назад, я взял конверт и, кажется, даже сказал что-то вроде «спасибо» или «до свидания», но я не помнил. На улице я остановился, втянул воздух носом. Внутри меня всё дрожало, но я знал, что если я сейчас позволю себе хоть одну эмоцию, хоть одну трещину в этой дамбе, то меня накроет ядерным взрывом. Так я практически в сумеречном помрачении сознания доехал до ЗАГСа, отстоял очередь и получил свидетельство о смерти.

***

Выйдя из такси, я остановился у подъезда. Дрожь продолжалась и, кажется, только усиливалась. Потом я достал из сумки этот конверт двумя пальцами, будто он был радиоактивным. То, что я запечатал у морга, — все эти спрессованные эмоции — сейчас рвалось наружу. Я чувствовал, как трещит по швам моя выдержка и как методично, слой за слоем, осыпается та сургучная печать, которую я наложил на свою психику. Это было похоже на панику — глухую, подступающую к горлу, сдавливающую дыхание. Только бы дойти до квартиры. Только бы не развалиться здесь… — Костян? Эй, Костян! Я повернул голову на звук. На скамейке сидел Вовка. Он курил, сгорбившись, и дым от его сигареты поднимался в вечерний воздух тонкой сизой струйкой. — Ты чё такой? — он уставился на меня, и в его мутноватых глазах мелькнуло беспокойство. — Случилось чё? Ты бледный, как… ну, как мертвец вообще. Садись давай. Я опустился на скамейку рядом, сжал руками волосы, опираясь локтями в колени. Внутри скопилось невыносимое — такой объём боли, что он, казалось, физически распирал меня. Дышать становилось всё труднее. — Я мать опознавал, — выдавил я. — Сегодня. В морге. Вовка вытаращил глаза, затягиваясь. — Охренеть… — выдохнул он. — Я это, Костян… Я соболезную, блин. И тут Вовка протянул мне свою пачку. Ох, какие же вонючие он курил сигареты… Кэмел, по всей видимости, с мертворождением на упаковке. Я посмотрел на эту полуоткрытую пачку. Мне категорически, абсолютно, смертельно нельзя курить. Но сейчас… Сейчас внутри меня происходило что-то такое, что требовало этой чёртовой сигареты. Если бы у Вовки был не этот ссаный табак, а что-то покрепче, то я бы, наверное, взял и это. Потому что альтернативой было развалиться на части прямо здесь, на этой скамейке, и больше никогда не собрать себя обратно. Я взял сигарету, Вовка щёлкнул зажигалкой, и я подкурил. Дым проник в гортань и тут же вызвал кашель. А потом я заплакал. Капли упали на асфальт, на мои руки, на жёлтый конверт. Вовка растерялся, засуетился, не зная куда себя деть. В его мире утешить можно было, наверняка, только двумя способами: сигаретами и выпивкой. А выпивки уже не было. — Ты это, Костян… — он беспомощно похлопал меня по плечу. — Я не знаю, чё делать. Не раскисай только. Слышишь? Не раскисай. На, держи. Он сунул мне в руки всю пачку. Она была почти полной, с зажигалкой внутри. Потом ещё раз хлопнул меня по плечу и поднялся со скамейки. — Ты держись… Я пойду. Мне там… дела. Короче, потом. Я кивнул, не поднимая головы, и Вовка реально ушёл. А я остался один с пачкой сигарет и с тем, что рвалось из меня. Я докурил первую и тут же подкурил вторую. Перед глазами снова встала та картина — ванная, кафель, её руки на моём теле. «Это новое?» — спрашивает она. И я пытаюсь оправдаться, соврать. Она не верит, касается свежего пореза — больно, но я не смею отдёрнуть руку. А потом дверь открывается. На пороге стоит отец, заполняя проём своей массивной фигурой. Я вижу, как его глаза скользят по мне — жалкому, голому, съёжившемуся — и в них загорается что-то мрачное. Мать поворачивается к нему и говорит: «Посмотри, что он опять сделал». Отец снимает ремень, я слышу этот звук. Свист кожи, вылетающей из шлёвок. Удар по голой спине, по позвоночнику, по рёбрам. Больно. Второй — ещё больнее. Третий. Четвёртый. Я считаю их, потому что это единственный способ пережить — ждать, когда закончится. Кожа лопается на пятом, по спине течёт кровь. Я продолжаю стоять, мать смотрит. Я — ошибка, которую можно исправить только смертью от этого проклятого ремня… — Костя! Чёрт, Костя! Я дёрнулся, сигарета выпала из пальцев. Кто-то тряс меня за плечи. Сильно, отчаянно, грубо. Лера только что пришла с работы и, по всем признакам, была в ужасе. — Ты что творишь?! — она швырнула пустую пачку на асфальт. — Ты соображаешь вообще, что ты делаешь?! Потом она увидела банку из-под газировки, в которую я нагромоздил, похоже, целое кладбище окурков. А самое страшное — я не помнил, где её нашёл, и как я… — Ты скурил пачку?! — она уже не кричала, а шипела. — Какого хрена?! Какого, мать твою, хрена?! Я открыл рот, чтобы ответить. И не смог. Никогда не видел её в таком состоянии. Потом попробовал сказать ей что-нибудь ещё раз, но получился только сдавленный, утробный звук — не слово, не стон, а что-то среднее. Я уткнулся лицом в её живот, вцепился руками в её пальто, как утопающий хватается за обломок мачты, и завыл. Я уже не контролировал этот вой боли, которая копилась годами, десятилетиями, и теперь не могла остановиться. — Мужчина, у Вас всё в порядке? — сказал кто-то из-за спины Леры. — Девушка, Вам нужна помощь? Может, вызвать кого-нибудь? — Нет, спасибо, всё нормально! — отрезала супруга, и прохожий исчез. Она не понимала, что происходит. Не знала, почему её муж сидит на скамейке, докурившись до состояния невменяемости, и воет, как зверь в капкане. — Костя, — она опустилась на скамейку, обняла меня, прижала голову к своему плечу. — Что случилось? Пожалуйста, скажи мне, что произошло? Я попытался. Честно попытался. Но слова превращались в рваные, бессвязные обрывки. Язык не поворачивался назвать то, что она делала. Я даже не знал, как это назвать. Просто боль — огромная, всепоглощающая боль от осознания себя ничтожеством, от чувства, что ты никогда не был и не будешь достоин любви, от памяти о том, как самые близкие люди превратили тело в место для наказания. — Она… — выдавил я, захлёбываясь. — Меня… там, в ванной… каждый раз… раздевала, смотрела! — Кто? — осторожно переспросила Лера. — Костя, она что?.. Я ничего не поняла. — Досмотр, — я выплюнул это слово, как кусок стекла. — Она искала порезы. Везде. Везде, Лера. Находила и звала отца. И он… до крови. Меня снова скрутило рыданиями, но теперь к ним примешивалась сухая, спазматичная рвота. Лера сидела рядом, прижимая меня к себе крепче, и я слышал, как у неё колотится сердце. — Костя, послушай меня, — чуть твёрже сказала супруга. — Это не досмотр, а сексуальное насилие. Ты не был ни в чём виноват. Ты был ребёнком. Я затих. Сексуальное насилие. Я никогда не называл это так. У меня не было слов для этого ужаса. Только чувство — тёмное, бесформенное, огромное чувство стыда и грязи, которое я носил в себе. А теперь кто-то дал ему имя. И произнёс его вслух. Признал, что оно было реальным. Что это не было «строгим воспитанием», не было «заботой», «я же для тебя стараюсь». Это было насилие. — Может, тебе нужна помощь? — тихо спросила Лера. — Профессиональная. Я могу Роману Игоревичу позвонить. Или вызовем сюда бригаду, если совсем никак. — Нет, — я рвано выдохнул. — Не сейчас. Я… мне уже легче. Отпускает. Потом ещё минут десять мы сидели на лестничной клетке — Лера не хотела заходить домой сразу, чтобы Соня и Надежда Анатольевна не видели этого. Там, в полумраке подъезда, она говорила со мной. Тихо, спокойно, уверенно. Я не помнил всех слов, только общий смысл: то, что ты чувствуешь — нормально. Ты справился, не сломался, хотя они пытались тебя сломать. Ноги держали нетвёрдо, когда мы поднялись, но всё же держали. Ничего уже не видел перед собой. Разулся в прихожей, снял пальто, а потом кинул в шкаф все эти размокшие документы. С глаз долой. Подальше. Потом задвинул ящик. Я добрался до кровати и тяжело рухнул на неё. Хотелось заснуть. Я жаждал сна, как жаждут воды в пустыне. Чтобы не было ни ванной, ни ремня, ни её холодных пальцев на моей коже. Хотя бы на несколько часов. Господи, хотя бы на одну ночь. И темнота накрыла меня мгновенно, словно кто-то выключил рубильник. Пустота.