Глава 20. Дисфагия

Я лежал в операционной. Она была тёмной, с облупившейся краской на стенах, освещённая одной единственной лампой, которая раскачивалась над столом. И в этой операционной надо мной стояла мать. Она натягивала на руки перчатки, убирала чёрные локоны под шапочку и смотрела на меня сверху вниз, а в глазах — пустота. Бездонная, засасывающая, лишённая даже намёка на человеческое тепло. Я пытался пошевелить руками, но они не слушались. Опустил взгляд — запястья привязаны к поручням стола кожаными ремнями, на которых темнели старые пятна — бурые, ржавые, похожие на засохшую кровь. — Мам? — зазвучал я неуверенно, будто мне снова было пятнадцать. — Что происходит? Она натянула на лицо медицинскую маску, и резинки щёлкнули за ушами, а затем… взяла скальпель. Лезвие блеснуло в свете раскачивающейся лампы, и я задёргался на столе, пытаясь освободить руки. Ремни держали намертво. Кожу под ними саднило. — Пожалуйста, не надо! — закричал я. — Мама, пожалуйста! Но она не слушала, опустила скальпель, и лезвие коснулось моей груди, рассекая кожу и мышцы. Я кричал так, что срывал голос, однако никто не мог услышать меня в этом полуподвальном помещении. Только она. Только набор инструментов, вместе со скальпелем, который резал всё глубже, раздвигая рёбра, обнажая то, что было внутри. Она запустила руки в полость груди, пальцы сомкнулись вокруг моего лёгкого. Я чувствовал это. Чувствовал, как она тянет его наружу, и вот, наконец, оно показалось на свет. Тёмное, кровоточащее, изуродованное раком. Мать повертела его в руках, словно игрушку, а потом опустила маску на подбородок. — Я же сказала тебе, чтобы ты не курил после школы. Мне учителя жалуются, что от тебя табаком пахнет, Константин. О, это были её интонации — ровные, менторские, пропитанные презрением. Как будто всё происходящее здесь — обычный воспитательный момент, рутинная проверка. Очередной «досмотр». Я проснулся от собственного крика, к горлу подкатила тошнота — такая мощная и неудержимая, что я едва успел сбросить одеяло и добежать до уборной. Колени ударились о холодный кафель, и я склонился над унитазом. Меня вывернуло. Снова и снова — спазмы скручивали желудок, хотя там почти ничего не было. Вода, желчь, соляная кислота. Эта нарциссичная сука, даже мёртвая, проникала в мой мозг и устраивала там эту жуткую операционную, кичась родительской властью. Лера появилась в дверях уборной, опустилась рядом со мной и мягко положила ладонь мне на лоб, придерживая голову, пока меня скручивало очередным позывом. — Это у тебя какая-то побочка, дорогой?.. — спросила сонная супруга. — От лекарств?.. Я сплюнул, пытаясь отдышаться. — Мать, — выдавил я, и это слово вышло из меня вместе с остатками желчи. — Она умерла. Я был не в состоянии рассказать. Прости. Меня снова скрутило, кислота обожгла глотку. — Костя… — прошептала она. — Мне снился кошмар, — опередил я Леру. — Она доставала мои лёгкие в операционной. Читала нотации о курении. Я попытался усмехнуться, но не получилось, и я повернулся к ней лицом. В глазах супруги стоял глубокий, внутренний ужас. — Я принесу воды, — сказала Лера, поднимаясь. Через минуту она вернулась со стаканом, и я взял его дрожащей рукой. Прополоскал рот и выплюнул. Только потом принялся жадно пить, прислоняясь спиной к стене. — Иду на лучевую сегодня, — сказал я, закрывая глаза. — В одиннадцать. Надо будет выйти за час. Я переводил тему — очевидно и неуклюже. Не мог больше говорить о матери. Лера молча присела рядом со мной на холодный кафельный пол, начала гладить меня по голове. Её пальцы перебирали мои волосы, скользили по вискам, по шее, по седым прядям у лба. А потом она заплакала, уткнувшись лицом в моё плечо. — Мне страшно, Костя, — зашептала Лера. — Страшно смотреть на твоё состояние. Как ты мучаешься… И думать о том, что ты умираешь. Я обнял её одной рукой и прижал к себе. Она была такой хрупкой сейчас, моя Лера. Моя сильная, несгибаемая, уверенная в себе Лера. Даже у неё был предел. Даже она не могла бесконечно держать этот фронт. — Прости меня, — ответил я тихо, — что тебе приходится это видеть. Я хочу быть с тобой и с Соней оставшееся время, но боюсь, что вы будете наблюдать меня в таком состоянии, когда я уже не смогу себе задницу подтирать. И это вас сломает. Что вы запомните меня беспомощным, жалким и зависимым. Я не боюсь смерти, Лер. Но я боюсь того, что она сделает с вами до того, как придёт за мной. Я перевёл дыхание, выпил ещё немного воды. — И Соня. Она слишком воспитанная, слишком светлая девочка. Она верит, что мир справедлив, что люди добрые… — я притянул супругу ближе к себе. — А я знаю, что это не так. Рано или поздно она увидит эту грязь, и её отец не сможет ничего сделать, потому что его не будет. Я не смогу защитить её. Лера подняла голову и посмотрела на меня красными от слёз глазами. — Послушай внимательно, — строго начала она, несмотря на тяжесть диалога, — моё отношение к тебе никогда не изменится. Каждый день, который ты сможешь провести с нами, для меня важнее, чем любой комфорт. Не сможешь ходить — папино кресло старое у мамы возьмём. Не сможешь есть — значит, Вельнивецкого заставим трубку тебе вшить. Ну или как это называется?.. — Гастростома, — ответил я. — Ты меня понял, — кивнула Лера. — Задницу подтереть тоже проблем нет. У меня в детстве лабрадор на даче под себя ходил, когда состарился. Ни один мускул на моём лице не дрогнул. — Спасибо, что сравнила меня с пожилой собакой, — усмехнулся я. Лера тоже улыбнулась, а я уткнулся в её волосы. — Я люблю тебя, дорогая, — сказал я, закрывая глаза снова. — Я так сильно тебя люблю. И мы продолжали сидеть на полу около унитаза — двое взрослых людей, опустошённых, заплаканных, — но в этот момент я чувствовал в себе больше силы, чем за все последние недели вместе взятые.

***

Соню и сегодня пришлось оставить на бабушку. Я испытывал вину за то, что в последние дни больничного не отец сидел с ребёнком, как мы договаривались, а Надежда Анатольевна. Пару раз на нервах написал об этом Лере, но она выслала мне гневный смайлик и сказала, чтобы я лечился, а не забивал голову «интроектами деспотичной мамаши». Я усмехнулся, толкнул дверь и прошёл по коридору центра мимо уткнувшихся в телефоны пациентов с серыми лицами. В лифте я оказался один. Поправил растрепавшиеся волосы, пока ехал, чтобы Вельнивецкий не начал мне читать нотации а-ля: «Вот, а я же говорил, что ты не справляешься без госпитализации!». Но Виталий Сергеевич был сегодня в благодушном настроении. Либо у него вчера был отличный супружеский вечер, либо он получил зарплату. Уж больно вальяжно он раскачивался на кресле, пока не увидел меня в дверях. — Костя, проходи. Как ты себя чувствуешь? — спросил Вельнивецкий. Я сел напротив него, ставя у ног сумку, чтобы не давила на ключицу. — Дурно, Виталий Сергеевич. Мы с дочкой на больничном сидим после её ОРВИ, это нахождение дома меня эмоционально изолирует. Я уже скоро сам к психиатру пойду, честное слово, — выдохнул я. Он посмотрел на меня поверх очков. В эту паузу я мысленно гипнотизировал его, чтобы он не начал шарманку про стационар. — Может, тебе всё-таки нужен лист нетрудоспособности? Давай я выпишу. Отдохнёшь ещё. — Нет, — ответил я, — наоборот. Ещё хоть неделя без работы, и я сойду с ума. Никакой нагрузки для мозга. Я уже чувствую, как у меня кора префронтальная атрофируется. Он не стал спорить, только вздохнул и задал дежурный вопрос: — Жалобы есть у тебя сейчас? Пластырь пробовал использовать? — С болью нормально, ничего не прорывается, спасибо, — я откинулся на спинку стула. — Но я ничего не могу в себя из еды запихнуть. Есть тяжело, тошнит. Я думаю, что это во многом нервное, я закрученный сейчас. Но извращение вкуса есть и твёрдую пищу точно организм отвергает. Я замолчал, а потом задал вопрос, который сегодня с утра в голове вертелся, пока я пытался хоть что-то из Лериного завтрака в себя закачать: — Это может быть стеноз пищевода, Виталий Сергеевич? Вельнивецкий взял со стола диски, нашёл мою КТ, и через некоторое время экран компьютера вспыхнул чёрно-серыми разводами. Он долго смотрел на срезы, прокручивая их вниз. Потом Вельнивецкий снял очки и ладонью, широко, по-мужски, прикрыл от бессилия глаза. — Там если и есть стеноз, то он незначительный, — Виталий Сергеевич растёр переносицу. — Но ты прав, еда не просто так не идёт. Он повернулся ко мне всем корпусом и сказал тихо, почти обречённо: — Это, конечно, катастрофа. Я знал это. Знал, ещё когда ложился в трубу томографа. Но от него это было слышать… — Давай оформим инвалидность, — сказал Вельнивецкий без формальностей. В интонациях звучала мольба. — Скоро мы не обойдёмся лучевой, пластырем и консервативным лечением. Возможно, нам правда придётся ставить стому для энтерального питания. Я не хочу, чтобы ты тратил деньги семьи на это всё: смеси, помпы, наркотики. Морфин этот… Ты же сам понимаешь, сколько расходники стоят. Государство должно взять это на себя. Я чисто по-человечески тебе говорю: не надо геройствовать. Я задумался, нахмуривая брови. — Какую группу дадут? — спросил я глухо. — Я хочу хотя бы ординаторов семестр доучить. Может, и правда не стоит в детские назначения лезть, пока я на опиоидах. Но лекции вести… я хочу. С первой группой нельзя. — Ну вряд ли первую, не переживай, — ответил онколог. — Но будет вторая, рабочая. Сможешь преподавать. Казалось бы, вопрос решён, но внутри меня вдруг поднялась волна сопротивления. Тёмного, словно смола. — Как же я не хочу доказывать экспертизе, что я достаточно разваливаюсь для их льгот. Проходить девять кругов бюрократического ада, собирать бумажки, сидеть в очередях. У меня на это просто нет сил. — Оформи доверенность на жену, — мягко предложил Вельнивецкий. — У нас сегодня был тяжёлый разговор, — горько усмехнулся я. — Она и так из последних сил держится. И я ещё ей сверху со своей инвалидностью, трубками, наркотой. Заставить её бегать по МСЭ, собирать диагнозы по папкам? Это предательство. Виталий Сергеевич посмотрел на меня тяжёлым взглядом, не отводя глаз. — Тогда найми юриста. У меня есть такой, я его одиноким больным рекомендую. Толковый парнишка, документы соберёт, сам сходит, а ты один раз на комиссии появишься и всё. Дай мне ручку. Я знал, что он имел в виду «пододвинь ко мне канцелярскую подставку», но я наклонился и вытащил ему свою с надписью «Психиатр от Бога». Виталий Сергеевич посмеялся, написал номер и имя юриста, а затем вырвал листочек из блокнота и протянул мне. — Держи. Будем пробовать, — он отдал мне ручку обратно. — Будем, — эхом отозвался я, убирая листок в сумку. — Спасибо. Он хлопнул ладонью по столу, возвращая разговор в рабочее русло. — Ладно, это решили. Теперь по анемии. Мы договаривались начать железо. В процессе лучевой надо поднять тебя. Гемоглобин низкий. Мы пошли в процедурный кабинет, Вельнивецкий передал меня медсестре. Девушка перетянула мне руку жгутом, я автоматически начал накачивать кулаком вену. Она обработала место прокола, пропальпировала сосуд, ещё раз обработала и взяла вену с первого раза. — Вы студентка? — спросил я, пока она закрепляла канюлю на локтевом сгибе. — Да, четвёртый курс, — ответила медсестра, подключая систему. — Профессионально. На меня обычно ругаются, что вен нет, а Вы нашли. Девушка усмехнулась. Виталий Сергеевич в это время вышел куда-то, ходил по коридору, а потом я вообще перестал слышать его шаги. Я закрыл глаза и попытался ни о чём не думать. Ненавистные мне КПТ-терапевты рекомендуют практиковать техники майндфулнесс для снижения тревоги и стресса. Но у меня это работало как-то через пень-колоду. «Я практикую осознанность, я делаю всё, что могу для своего психического благополучия» — и именно эта мысль снижала тревогу, а не сама техника. В итоге дверь открылась, шаги вернулись. — Слушай, я тут посмотрел твои анализы ещё раз. Тромбоциты нормальные. Проблема с этими синяками жуткими, видимо, в том, что ты в панике морфин себе ставил. Ты же сам колол, без помощи жены? — Было дело, — нехотя ответил я. — Так вот. Может, давай тебе порт установим подключичный? Я открыл глаза и повернул голову к нему. — А нужен ли он, если мы химию не планируем? Смысл вшивать порт? Виталий Сергеевич подошёл ближе, поправил капельницу, чуть снижая скорость инфузии. — Если анемию плохо возьмёт один курс, то нужно будет повторить. И вообще, это удобно. Для обезболивания, например, — он присел рядом с кушеткой на стул. — Для переливания эритроцитарных масс. Электролиты капать, бисфосфонаты вводить. Твои вены скоро закончатся, а это разумный, безопасный доступ. Я снова перевёл взгляд на капли в трубке, падающие размеренно, словно в такт метроному. — Хорошо, давайте установим. — Вот и славно, — кивнул Вельнивецкий. — Лежи пока ещё минут пятнадцать. Я пойду гляну, как подготовка кабинета идёт для лучей. Должны заканчивать уже с обработкой. Он снова вышел, и я остался один. За окном начал моросить дождь, мелкие капельки появились на стекле. В голове крутились мысли о Лере, о Соне, о том, как странно устроена жизненная непредсказуемость. В начале месяца я читал лекцию по уровням личностной организации, а сегодня лежу под капельницей и соглашаюсь на инвалидность и подключичный порт.

***

После лучевой во рту стоял металлический привкус, как будто я нажевался алюминиевой шапочки из фольги. Вельнивецкий, прощаясь, хлопнул меня по плечу и сказал: «Завтра в девять, Кость. Отпросись на пару часиков, порт поставим, и станет легче». Я кивнул, чувствуя, как гудит уставшее от облучения тело, и вышел на крыльцо онкоцентра под серое, низкое небо. Пока ждал такси, позвонил Лене, чтобы предупредить об опоздании завтра. Она не возражала, сказала, что вообще может меня на кафедру оформить в течение недели. Что лекции буду читать в учебной аудитории нашего отделения, а числиться в другом корпусе. И Гольдмана я могу передать ординатору для того, чтобы легально продолжать его курировать, но при этом не брать больше пациентов на себя. Нужно ли говорить, сколько раз я её поблагодарил за понимание и поддержку? Лена явно заслужила себе место в раю, причём прямо за пазухой у апостола Павла, если мыслить с точки зрения религиозной парадигмы. Жёлтая машина с шашечками подъехала через семь минут, и я, морщась от боли, забрался на заднее сиденье. Я приоткрыл окно, чтобы не мутило от ароматизаторов таксиста и запаха сигарет. Потом взял из сумки бумажку от Вельнивецкого и позвонил юристу. Коротко обрисовал ему ситуацию, что мне нужна помощь в оформлении инвалидности и в избавлении от бюрократии. Парень слушал внимательно, не перебивал, а потом заговорил чётко и с уверенностью, которая стоила дороже любых денег. — Константин, давайте сделаем так. Для начала мне нужна нотариальная доверенность. Я подготовлю текст, скину Вам на почту. Вы посмотрите, мы обсудим нюансы. В пятницу устроит? Я как раз заканчиваю одно дело в суде и полностью освобожусь. — В пятницу — идеально, — ответил я, чувствуя облегчение от того, что эта гора бумажного хлама больше не будет моей личной проблемой. — Спасибо большое. Мы попрощались, я убрал телефон в карман и откинулся на сиденье. Таксист крутил баранку и жевал жвачку, чем очень сильно меня бесил. Моя нервная система в целом слегка расшаталась за последнее время, поэтому раздражение на чавканье было связано не столько с самим чавканьем, сколько с эмоциональным истощением. Я смотрел в окно на проплывающие мимо многоэтажки, на мокрые деревья и лужи, в которых отражалось серое небо. Машина свернула под мост, потом по трассе, затем, когда уже был поворот к моему дому, таксист резко затормозил около продуктового. Водитель чертыхнулся сквозь зубы, ремень впился в рёбра, и я выматерился, вместе с ним. — Извини, мужик, дальше никак. Тут мусоровоз встал, перегородил проезд, паскуда. Придётся выйти, а я тут кое-как развернусь. Я согласился, вышел из машины, закидывая сумку на плечо, и пошёл вдоль дома. Около продуктового магазина сидела на складном стульчике старушка и держала в руках несколько букетиков полевых цветов. Ромашки, васильки, какие-то лиловые колокольчики — живые, яркие, совершенно не вязавшиеся с серой панелькой и мусорными баками за углом. Я подошёл ближе. Что-то жалостливое заныло под ложечкой, когда я посмотрел на куртку женщины с чужого плеча, на её выцветший платок и доброе, морщинистое лицо. — Здравствуйте. За сколько букеты отдаёте? — спросил я. Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то светлое, детское. — Сто рублей, молодой человек. Я тут каждый день сижу, цветы у меня на даче растут. Хоть копеечка, а всё пенсии подспорье, — она посмотрела на свои букеты и улыбнулась. — Все три берите. Хорошие, свежие, сегодня утром срезала. Я достал кошелёк и вытащил триста рублей, протягивая ей. — Давайте три, — согласился я и принял их из её дрожащих рук. Старушка пересчитала деньги, спрятала в карман, а потом вдруг изучающе оглядела меня и мелко, быстро, почти незаметно перекрестила. — Дай Бог тебе здоровья, сынок. Я усмехнулся, но, честно говоря, было приятно. — Спасибо. И Вам здоровья. Она закивала, и я пошёл к подъезду, прижимая к себе три влажных букетика полевых цветов. Добрался до квартиры, открыл дверь и, уложив цветы на шкафчике, принялся снимать обувь. Тёща вышла встретить, оставляя Соню на кухне. Точнее, я прям слышал, как она её усадила фразой: «Сиди, Сонечка, ешь. Не отвлекайся». Я воспользовался моментом — вручил Надежде Анатольевне цветы. Уголок её строгих губ на секунду дрогнул в улыбке. — Это Вам и Соне, — сказал я, отправляясь мыть руки. — Третий Лере в стаканчик поставим, чтобы порадовалась. — Спасибо, — тёща посторонилась. — Мы на кухне. Соня меня замучила сегодня с этим валянием. Вся в шерсти. Хоть поесть её усадила. Я зашёл на кухню, где царил уютный творческий хаос: за столом сидела дочь и хомячила пирожок, а вокруг неё были разложены пучки разноцветной шерсти, губка и бабушкины иглы для валяния. Соня бросила тревожный взгляд в сторону бабушки и подскочила со стула с пирожком во рту, чтобы обнять. — Пап, — пробубнила она с набитым ртом, но тут же проглотила, — смотри, что я сделала! Она сунула мне в руки какое-то фиолетовое существо неопределённой формы — не то кошка, не то инопланетянин. Крокозябра, одним словом. — Это… потрясающе! — сказал я, придавая голосу максимум восхищения. — Кто это такой?.. Такое. — Это бабочка, ты что не видишь? Вот крылья, вот усики! Я присмотрелся. Признаться, бабочку я здесь не увидел бы и под микроскопом, но согласился уверенно. — Да, теперь вижу. Надо её на самое видное место поставить. — Она ещё не готова, — Соня снова уселась за стол, вооружившись иглой. — Надо ещё глазики доделать. И ещё одну бабочку. Надежда Анатольевна тем временем поставила цветы в вазу и указала на тарелку с пирожками. — Садись, Константин. Соня потребовала пирожки с яблоками, я напекла. Бери, пока горячие. Ты худой, как вешалка. Я сел рядом с дочкой, взял один пирожок. Он был ещё тёплый, с хрустящей корочкой, вкусно пах корицей. Я откусил маленький кусочек и начал жевать. Старался жевать очень долго, но когда попытался проглотить, почувствовал знакомый спазм в пищеводе. Еда как будто застревала на полпути, упираясь в сужение. Я проглотил. Потом ещё раз. Комок прошёл с трудом. — Очень вкусно, — сказал я, пробуя отломить кусочек поменьше, от самой середины, где начинка была мягче. Я прожевал тщательно, проглотил — и опять застряло. На младших курсах, когда я проходил практику, нас иногда просили неврологических пациентов с ложечки кормить. И у одного из таких пациентов, помимо инсульта, был ещё стеноз от гастро-эзофагеального рефлюкса. Он часто плевался едой. А я не понимал, почему пациент есть не хочет. Видимо, хотел, но не мог. Я встал со стула, сделал вид, что разминаюсь, и прошёлся по кухне, надеясь, что гравитация поможет пище проскочить дальше. Тёща, которая до этого демонстрировала отрешённость в процессе валяния, подняла голову на меня. — Точно вкусные? Может, мало сахара положила? — спросила она беспокойно. — Или тесто жёсткое? — Да нет, что Вы, Надежда Анатольевна. Очень вкусные. Дело не в пирожках, — я отпил воды из стакана. — Лучевая терапия сужает пищевод. Дисфагия называется. Стеноз. Я врал. Точнее, не совсем врал, но и не говорил правды. Лучи не могли дать стеноз так быстро. Но сказать тёще, что это опухоль сдавливает пищевод, что в средостении давным-давно всё склеилось от опухолевой массы, я почему-то не мог. Было стыдно, что она видит, как я давлюсь её пирожком, который она пекла с любовью к моему ребёнку и вообще… — Цветы красивые, — Надежда Анатольевна отвела взгляд на вазу. — Спасибо, Константин. Это была её форма благодарности и, возможно, прощения за то, что я не могу есть её пирожки. Я оценил этот великодушный — без иронии — жест. Соня, которая до этого внимательно нас слушала, вдруг потянулась к моему надкусанному пирожку и взглянула на меня вопросительно, мол, «можно я возьму, если ты не будешь?». Я усмехнулся и кивнул. Она тут же схватила его и с аппетитом начала поедать. — Па-а-п, — протянула она с набитым ртом, — а давай поиграем на виолончели? — Давай, — сказал я, взъерошивая её тёмные волосы, в которых запутались цветные шерстинки. — Пойдём, поиграем. Надежда Анатольевна поднялась из-за стола, вытерла руки полотенцем. — Я тоже пойду. Послушаю. Давно хотела посмотреть, как вы занимаетесь. Мы добрались до комнаты Сони, я сел за фортепиано и помог ей правильно поставить пальцы на грифе, когда виолончель уже находилась между её колен. Надежда Анатольевна присела на Сонину кровать, сложив руки на бёдрах. Я где-то примерно полчаса занимался с Соней предыдущим репертуаром. Ладошка дочери стала уже влажной от усердия. Я поправил её большой палец, чуть развернул кисть, чтобы ноты были звучнее и чище. — Мне уже пора, — вдруг сказала Надежда Анатольевна, когда Соня закончила очередное упражнение и победно взглянула на нас. — Зайду потом ещё к вам, творог куплю. Сонька, ты бабушку проводишь? — Пап, а можно я ещё поиграю? — Соня умоляюще посмотрела на меня, чтобы я сам с ней разбирался. Дочь любила бабушку, но из-за эмоциональной скупости ей тоже иногда становилось некомфортно долго сидеть с Надеждой Анатольевной. — Давай проводим и продолжим, — сказал я, поднимаясь со стула. — Бабушка старалась, пирожки нам с тобой делала. Музыку слушала. Мы втроём прошли в прихожую. Надежда Анатольевна надела плащ, повязала дорогой платочек на шею, и я протянул ей букет, который она забыла на кухне. — Спасибо, Константин, ещё раз, — сказала она на прощание, поцеловала Соню в макушку. — Поставлю в спальне. Я попрощался, и мы с Соней закрыли за ней дверь. Затем вернулись в детскую, где на боку стояла виолончель, а на полу валялась нотная тетрадь, которую скинул с фортепианной крышки Феназепам. Соня тут же подбежала к инструменту, но я остановился у её кровати — маленькой, с бортиком в виде облачка, с мягкой игрушкой розового монстрика. Я до сих пор не мог запомнить имя. — Сонечка, напомни, это у тебя что за штука? Кисси-писси? Или как её там? — я взял игрушку в руку, чтобы рассмотреть. — Кисси Мисси, пап! — сказала дочь, поднимая тетрадь. — Давай дальше заниматься? — Только дай мне пять минуток, ладно? Я могу тут у тебя прилечь? — Ты на мою кроватку хочешь? — удивилась Соня. Взрослые обычно не ложились на её кровать. В эту святую святых допускались только её игрушки. — Я аккуратно. Можно? — уточнил я. — Ложись, — великодушно разрешила она. — Только единорога не придави. Я улёгся на детскую кровать, подтянув к животу ноги, положил эту «Кисси Мусси» себе на грудь и прикрыл глаза, медленно выдыхая. Несколько дней подряд сон был пыткой. То боль находила лазейку для издевательств, то кошмары, то стресс. Я лежал с закрытыми глазами, пытаясь успокоить дыхание, как тут услышал, что пол тихо скрипнул, виолончель звякнула, а потом — раздались быстрые, лёгкие шаги. Я не успел среагировать. Шестилетний ребёнок весом в двадцать с лишним килограммов с размаху плюхнулся мне на колени, метя, видимо, в живот. Боль от периостита сразу вспыхнула, и я рефлекторно дёрнулся, пытаясь придержать дочь, чтобы она не свалилась. — Сонечка, — выдохнул я, жмурясь, — папе больно, когда ты так прыгаешь. Поаккуратнее, солнышко, ладно? Она тут же слезла, уселась рядом на краешек кровати, и лицо её стало виноватым. — Прости, папусик, я не знала. — Ничего страшного, — улыбнулся я, ложась обратно. — Ты просто будь чуточку поосторожнее. Папа уже старый пердун. — Ты не старый! — возмутилась Соня. — Это бабушка старая. Я посмеялся. Соня поджала под себя ноги и вдруг задумалась. Я увидел, как по её лицу пробегает какая-то важная, сложная мысль. — Пап, а к тебе в детстве в гости приходили? Как к нам тётя Лена иногда приходит? — Приходили, конечно. — А кто? Много? — По-разному. Мамины подруги, папины коллеги с работы. Соня мечтательно вздохнула и положила голову мне на колено. — Я хочу, чтобы тётя Лена приходила чаще. Она хорошая. Я бы ей на виолончели играла. Помнишь, как она в прошлый раз сказала, что меня в «консервы» возьмут? — В консерваторию, — поправил я. — Помню. Она правду говорила. И вообще тётя Лена святая женщина. Я не знаю, кто нам её послал — судьба или небесные слоны, — но она точно не случайно в нашей жизни появилась. — Па-ап, — Соня снова завозилась, поднялась на локте, заглядывая мне в лицо. — А тебя просили гости что-нибудь им сыграть? Я расхохотался в потолок. Смех вышел неожиданным, чуть хриплым, но я почему-то не мог остановиться. — Ох, Соня. Знаешь, что просили меня сыграть друзья моего отца? — Что? — заинтригованно спросила дочь. — «Мурку». Каждый Божий раз… Ребёнок нахмурился, явно не понимая, что это за зверь такой и почему папа смеётся. — А кто такая Мурка? Это песня про кошечку? — Можно и так сказать, — я вытер выступившие от смеха слёзы. — Это такая… криминальная хулиганская песня. Про бандитов и воров. Глаза у Сони сразу загорелись тем самым особенным огнём, который означал, что сейчас будет требование, от которого отказаться я не смогу. — Научи меня! Папочка, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Господи, Соня, — я снова засмеялся, на этот раз чуть тише, обессиленно. — Мама меня убьёт. — Мама не узнает! Я ей не скажу! — Ладно, — я с трудом сел в кровати, спустил ноги на пол и вернул на место «Кисси-Писси». — Неси виолончель, будем разучивать блатняк. Я пересел за фортепиано, взял Сонину виолончель и проверил строй на слух. Потом подкрутил машинки и заиграл вступление, пытаясь подпевать «голосом бандита», который даже изображать не приходилось. Хрипы мне бескорыстно подарила онкология. — Прибыла в Одессу банда из Амура… Соня сидела на полу и слушала с открытым ртом. Кажется, у ребёнка был культурный шок. Когда я перешёл к припеву, мне вдруг стало опять смешно, и «голос бандита» дал трещину, потому что я начал хихикать. — Мурка, ты мой мурёночек. Мурка, ты мой котёночек… Я доиграл, взял нотную тетрадь и начал быстро записывать мелодию на бумагу. Через пять минут Соня уже сидела на своём стульчике и старательно выводила смычком первые такты. Я подыгрывал ей аккомпанемент на фортепиано и видел, как с каждым повтором её пальцы становятся увереннее. Как она перестаёт фальшивить на переходах и чувствует вальяжный, разболтанный ритм. — Мурка, Маруся Климова…— бормотал я себе под нос, аккомпанируя, и мы оба не услышали, как хлопнула входная дверь. — Прости любимого. Я заметил Леру краем глаза, только когда поднял голову. Она стояла, прислонившись плечом к косяку, в ужасе сканируя меня пристальным взглядом. — Костя, ну ты даёшь… — произнесла она медленно, сдерживая дикий смех, который уже рвался наружу от абсурда, — ну ты типичный батя. Учишь дочку шансону на виолончели? И она расхохоталась — громко, заливисто. Соня, которая не понимала, в чём, собственно, проблема, продолжала пиликать смычком, но уже глядела на маму с недоумением. — Это не шансон, — я попытался придать лицу выражение оскорблённого достоинства, но губы предательски расползлись в улыбке. — Это городской романс, дорогая. Почти классика! — Ага, классика! — Лера вошла в комнату, поставила сумку на пол и упёрла руки в бока. — Благородный инструмент, многовековая история, Бах, Гайдн! А мой муж, кандидат наук, разучивает с дочерью «Мурку». Я сейчас тёте Лене позвоню, пусть она тебя, как психиатр, оценит. — Елена Михайловна первая бы меня поддержала, — парировал я. — Она уважает народную культуру. Соня, которой надоело, что взрослые говорят о непонятном, требовательно постучала смычком по крышке фортепиано. — Мама, слушай! Я уже почти выучила. Пап, давай сначала? Мы с Лерой переглянулись, и супруга обняла дочь за плечи. — Давай сначала. Я хочу слышать этот ваш… городской романс. Я опустил пальцы на клавиши, Соня подняла смычок, выпрямила спину — совсем как взрослая, профессиональная виолончелистка, — и мы заиграли. На этот раз достаточно неплохо, слаженно, почти без фальши. И пусть это была не «Сюита для Виолончели Иоганна Себастьяна Баха», но Лера подпевала, подперев щёку ладонью, и улыбалась нашему семейному трио.