Глава 21. Врачебная тайна

Мой будильник заорал в шесть тридцать утра, я дёрнулся, разлепил глаза и нашарил телефон на тумбочке. Лера завозилась рядом, застонала в подушку и привычным движением ткнула меня локтем в бок. — Господи, Костя, когда ты уже сменишь мелодию? Каждое утро, как в бункере. — Зато я сразу просыпаюсь, — прохрипел я, отключая будильник. — У тебя вообще песня Powerwolf стоит с дословным переводом «мёртвые мальчики не плачут». Лера хихикнула. Я сел на кровати, спустил ноги на пол и сразу понял, что боль в рёбрах за ночь переросла из категории «терпимо» в категорию «обрати внимание». Пластырь работал, но уже не так уверенно, как вчера. Видимо, я как-то неудачно лёг, и он отошёл по краю. В любом случае медлить было нельзя — если боль разгонится, то потом её не остановишь никаким трансдермальным морфином. — Дорогой, ты чего? — сонная супруга приподнялась на локте, волосы её растрепались. В чёлке запуталась заколка. — Пластырь надо переклеить. Ты вставай, я сейчас. Я прошёл босиком в ванную, включил свет и стянул футболку через голову. В зеркале отразился человек с выпирающими ключицами, под одной из которых старый пластырь отклеивался по уголкам. Я осторожно снял его, протёр кожу спиртом, достал новый и приложил его на внутреннюю поверхность плеча, чтобы не было заметно. На том свете я, наверное, всё-таки напишу руководство по выживанию онкологических больных. Глава первая: никогда не жди, когда заболит по-настоящему. Из спальни донеслись голоса Леры и Сони. Супруга пыталась разбудить дочь, но она была тем ещё совёнком, который по утрам в садик мог просыпаться в целых пять этапов, каждый из которых сопровождался драматическими завываниями и попытками закопаться в одеяло. Я оставил их воевать и включил на кухне свет. Достал из холодильника яйца, молоко, масло. Омлет, казалось, был единственным завтраком, который я ещё мог есть более-менее беспроблемно. Я разбил четыре яйца в миску, плеснул молока, взбил вилкой до пузырей и вылил смесь на раскалённую сковородку. Лера уже одержала над Соней победу — дочь затопала где-то около ванной, а супруга параллельно командовала ею: «Зубную пасту не ешь!». Через десять минут, когда омлет был готов, а моё лицо выбрито перед рабочим днём, мы все трое уселись за стол. Соня клевала носом над своей тарелкой, Лера пила чернющий кофе, просматривая в телефоне чат. Я отрезал кусочек омлета. Он получился пышным, золотистым, посыпанным зеленью и сыром, но, когда я начал старательно жевать, при глотании еда снова упёрлась в невидимую преграду. Я запил чаем, но это не сильно помогло. — Хлеб будешь? — Лера пододвинула ко мне тарелку. — Нет, — я помотал головой, — у меня тут даже с омлетом какие-то проблемы. Она подняла на меня глаза, и я увидел в них тревогу. — Опять? — Ладно, ничего страшного, — я пожал плечами, хотя на самом деле мне хотелось выкинуть тарелку в окно от бессильной ярости. Я отломил ещё кусочек, но в зоне сдавления опухолью проглатывание вызвало боль. Тогда я встал из-за стола и начал ходить по кухне, чтобы пища хоть как-то улеглась в желудке. Лера молча наблюдала за этим безумием, забыв про своё горькое кофейное варево. — Не получается, — признал я наконец, отодвигая тарелку. — Давай пораньше выедем? Я отпросился у Лены, чтобы Вельнивецкий установил порт сегодня в девять. Лера согласилась. Я вчера вечером уже рассказал ей о процедуре и о том, что буду с юристом добиваться оформления инвалидности. Сначала она удивилась, что я вообще дал добро на медико-социальную экспертизу, но я объяснил, что это сэкономит нам семейный бюджет на расходниках. Мы вышли из дома в восемь утра, сели в машину и всю дорогу до садика слушали Сонину болтовню. Потом мы с супругой быстро передали дочь воспитателю и со спокойной душой без особых пробок добрались до центра рентгенорадиологии. — Я напишу, как освобожусь, — сказал я, целуя Леру в щёку. — Удачи. Береги себя. Она уехала, а я зашёл на территорию и спустя минут десять блуждания по коридорам, нашёл у процедурки Вельнивецкого. Мы пожали друг другу руки и побрели мимо закрытых дверей до лифта к оперблоку. — Слушай, вопрос такой, — на ходу заговорил Виталий Сергеевич. — Будем делать седацию? Процедура не то чтобы болезненная, но около сорока минут лежать неподвижно — то ещё удовольствие. — Нет, — сразу отказался я. — Мне потом сразу на работу ехать. Местной анестезии будет достаточно, я потерплю. Вельнивецкий уже устал бороться с моим упрямством, поэтому просто принял к сведению. Мы зашли в операционную. Медсестра готовила столик с инструментами, молодой ассистент Вельнивецкого суетился, надевая перчатки поверх рукавов синего хирургического костюма. — До пояса раздевайся, шапочку надевай, ложись на стол, — сказал Виталий Сергеевич, указывая направление. — Руку правую вытяни и голову чуть влево. Я лёг, медсестра накрыла мне лицо лёгкой стерильной тканью. Как-то присобачила её на прищепки, чтобы не было видно операционного поля. Я слышал, как в предбаннике зажурчала вода — Вельнивецкий намывал руки по протоколу. Потом он вернулся, и с другой стороны подошёл ассистент. Медсестра звякнула чем-то металлическим на подносе. — Ввожу местную анестезию, сейчас нужно будет потерпеть, — сказал онколог. — Дыши глубоко, расслабляйся. Игла вошла в подключичную область, потом ещё несколько раз. Анестезия подействовала минут через семь — всё это время Вельнивецкий шутил с ассистентом про кишечную непроходимость. Вот уж не знаю, для чего именно это делалось — для того, чтобы мне не было скучно пялиться в синюю бесконечность ткани перед моим лицом или просто потому что у большинства докторов есть склонность к символическому возвращению в анальную стадию по Фрейду, но… Это было занятно слушать. Потом доктора начали копошиться в подключичной области, иногда Вельнивецкий комментировал свои действия для меня, чтобы снизить тревогу от неопределённости. — Сейчас буду раздвигать кожу, сформируем для порта карман. Я лежал и думал о всяких незначительных мелочах. Порой становилось немного неприятно от чувства механического воздействия на обезболенную область, потому что я всё-таки ощущал, как они раздвигают ткани и вставляют в меня то салфетки, то что-то твёрдое. Но всё это было вполне терпимо, я просто начинал размышлять о шизотипическом расстройстве или об ОКР — и мне становилось всё равно, что со мной делают врачи. — Проводник пошёл, — сказал Виталий Сергеевич. — Вену вижу, будем закреплять порт. Минут через тридцать после начала вмешательства — или мне так показалось — Вельнивецкий объявил: «Начинаю шить. Костя, ты как?». — Живой, — хрипло отозвался я. — Развлекаю себя мыслями о дисморфомании. — У нас пациент психиатр, — объяснил ассистенту Вельнивецкий. — Так что имей в виду. И иглу мне дай вторую. Через какое-то время я почувствовал, как они крепят к коже салфетку и пластырь. С лица убрали ткань, и я прищурил глаза от света лампы. — Пять минут отдыхай, — сказал Виталий Сергеевич, стягивая перчатки. — Без резких подъёмов. Я принял инструкцию, чуть наклонил голову, чтобы посмотреть на повязку. Всё было чисто, без крови, такую штуку легко можно закрыть рубашкой и халатом сверху. Затем я осторожно сел, медсестра помогла мне одеться, потому что плечо пока что плохо слушалось. — Спасибо, Виталий Сергеевич, — сказал я, подходя к нему сзади и протягивая руку. Он заполнял карту в углу. Онколог крепко пожал мою ладонь и задержал на секунду дольше, чем этого требовал этикет. — Порт не мочи двое суток. Швы снимем через неделю, там на пять минут. Если что — звони. — Обязательно. Потом врач передал мне карточку с, как он выразился, «паспортом для порта», и я вышел из операционной. По счастливому стечению обстоятельств, на первом курсе я здесь около месяца практику отбывал, поэтому знал, где искать лифт. На выходе из центра вызвал такси до своей психушки и настроился на продуктивный рабочий день.

***

Я приехал в отделение к половине одиннадцатого. Лена ещё вчера сказала, что ничего страшного. Приедешь, мол, и приедешь, не торопись. Но я всё равно испытывал небольшое чувство стыда от недисциплинированности. В гардеробе я сел на стул, чтобы переодеть обувь на кроксы, а потом пальто сменить на халат. Ткань легла на плечи, как будто вторая кожа, и я поправил рукава, застегнул пуговицы, а затем пошёл в ординаторскую через коридор. У пациентов в столовой был как раз второй завтрак, они доедали что-то вроде йогуртов. Я высмотрел Даню Гольдмана из толпы детей, и поздоровался с ним кивком, чтобы он не отвлекался от еды. Мне было важно увидеть, что с ним всё в порядке. Даня, похоже, даже с кем-то общался из соседей по столу. В ординаторской тусовались четверо ординаторов — Ирина и Николай Иваныч, видимо, вышли на обход. Илья сидел за компьютером, низко склонив голову, печатая. Рядом с ним стояли Анна и Кристина. И Артём на подоконнике пил кофе. — Константин Викторович, здравствуйте! — сказала Анна, и остальные коллеги тоже подтянулись со своим сонным «добрым утром». — Мы уже думали, что Вы на Мальдивах, — шутливо буркнул Артём. — Елена Михайловна говорит, что у Вас были «семейные обстоятельства». Я прошёл к своему столу, стараясь не выдать на лице усилие, с которым я опускаюсь в кресло. — У дочери температура была, пришлось дома посидеть. — ответил я. — Ничего страшного, ОРВИ. Я перевёл взгляд на Анну, которая возилась с папками на столе. — Елена Михайловна дала вам пациентов, пока меня не было? — уточнил я. — Да, нам всем досталось, — кивнула девушка. — То есть… Пациенты теперь есть. В основном, с депрессией, но один с шизофреническим спектром. У Артёма. — У меня депрессивный, Константин Викторович, — сказал Илья, поднимая руку, как школьник. — Я, собственно, хотел Вам показать историю болезни. Вы сможете проверить? — Проверю, — кивнул я. — Давайте так: вы идите в учебную аудиторию, включайте проектор. А я здесь посмотрю историю Ильи, и через минут десять мы присоединимся. Ординаторы зашевелились, задвигали стульями, Анна подхватила со стола блокнот, Артём слез с подоконника, и Кристина — сегодня особенно хмурая — закрыла за собой дверь. Я надел очки — дужки привычно легли на переносицу, — подкатил кресло к столу Ильи, и он открыл вкладку с документом. Ординатор встал, начал переминаться с ноги на ногу с каким-то тревожным напряжением. Я пробежал глазами по первым строчкам: паспортная часть, жалобы, анамнез жизни. В целом, вполне хорошо, но глаз зацепился за парочку неточностей. — Коллега, — сказал я, выделяя курсором текст, — есть несколько моментов, которые нужно подкорректировать. Смотрите, у Вас осмотр дежурного врача указан раньше поступления пациента. Это техническая опечатка, мелочь, но нужно убрать. Илья шагнул ближе, заглядывая в экран. — Ой, точно. Не заметил, извините. — Ничего страшного. Дальше… — я прокрутил вниз. — По диагнозу нужна иерархия. Поменять местами основной диагноз и сопутствующий. У Вашего пациента госпитализацию определяет депрессивный эпизод, а паническое расстройство — это фон. Елена Михайловна такое завернёт, если оставить, как есть. Илья кивнул, пододвинул к себе клавиатуру и выделил абзац другим цветом. — В жалобах уточните про суточные колебания аффекта и для страховки от претензий нужно указать пару фраз про безопасность назначений и дозировок. Пропишите в обоснование, что интервал QT не удлинённый, кветиапин на это влияет. Я снял очки и наконец поднял на него глаза. Илья стоял прямо и как-то странно на меня поглядывал. Так обычно не смотрят на наставника, когда он только что поругал за неточности. В этом взгляде была благодарность, но за ней пряталось что-то ещё, что-то личное, тщательно подавляемое. — Спасибо, Константин Викторович, — выдохнул он. — Я всё исправлю, — Илья подкатил свой стул и сел напротив меня, неловко опуская взгляд на ладони. В ординаторской повисла тяжёлая пауза. Я молча ждал, когда он созреет для слов, потому что, очевидно, он хотел спросить что-то ещё. — Константин Викторович, — начал Илья и осёкся. Он сжал челюсти, стиснул пальцы в замок. — Можно вопрос. Теоретический. — Ну, конечно… можно, — удивился я. Он помедлил, подбирая выражения так осторожно, словно шёл по минному полю. — Предположим, есть ребёнок с тяжёлым аутизмом. Низкофункциональный, невербальный, с умственной отсталостью. Совсем не разговаривает. И вдруг у него резко меняется поведение, ночью начинает биться головой об стену. Сильно. Уже ссадина на нижней челюсти, вот здесь, — он провёл пальцами по своей нижней челюсти, демонстрируя. — Раньше были стереотипии — раскачивания, хлопки руками. А теперь он днём вгрызается в пальцы до следов. И мать не понимает, в чём дело, но… Илья замолчал. Постепенно в моей голове проступала совсем другая картина. Не теоретический вопрос и не абстрактный ребёнок. — Есть возможность посмотреть на записи об этом пациенте? — спросил я тихо. — Он у нас в стационаре лежит? Илья выдохнул, сгорбился, словно с него слетела последняя защита. — Это мой брат… младший, — ответил Илья. — Мама его к частному психиатру возит, но я боюсь, что он что-то упускает. Может… Я подумал, вдруг ему нужна госпитализация? Сюда, к нам, — выдавил ординатор с таким мучительным выражением лица, что стало ясно, насколько много в нём страха, отчаянной надежды и вины. — Илья, — мягко начал я, — посмотрите на меня. Он посмотрел. Я выдержал пару секунд, чтобы он расслабил плечи и хотя бы чуть-чуть пришёл в себя. — Резкое изменение поведения у низкофункциональных пациентов с аутизмом может говорить не только об ухудшении их психического состояния, — размышлял я вслух. Потом остановился, обдумывая фразу. Мысль казалась банальной, но именно такие мысли упускают чаще всего. — У него может что-то болеть, — произнёс я наконец. — Он не может сказать, потому что у него нет речи, но боль есть, и единственный способ о ней сообщить — это изменить поведение. И если он бьётся именно нижней челюстью, если раньше у него был другой стереотипный паттерн, а теперь он локализован здесь… Я повторил его движение, проводя пальцами по подбородку. — Попробуйте для профилактики сводить его к стоматологу. Сейчас многие детские стоматологи обучены работать с неконтактными пациентами. На мой взгляд, ночные боли, прикусывание пальцев днём — это может быть обыкновенный пульпит. Зуб болит ночью, он не понимает, что с ним происходит, и, возможно, пытается унять эту боль таким способом. Илья помолчал, а потом в нём начало разгораться что-то похожее на облегчение. — Стоматолог, — повторил он одними губами. — Вы думаете… — Я предполагаю. Поверьте, это не отменяет консультации психиатра и возможной госпитализации, если понадобится, но начать надо с зубов. Это самое простое, что можно пропустить. Несколько секунд ординатор сидел неподвижно, а потом нахмурился и решительно сказал: — Ладно, я передам маме. Мы попробуем, — он поднялся с кресла. — Спасибо. Только, пожалуйста… Константин Викторович. Никому не говорите об этом. — Илья, — я покачал головой, — это останется между нами. Сообщите, если что-то выяснится. Он согласился и мягко закрыл за собой дверь. Я положил очки в чехол, а потом, опираясь на рабочий стол, поднялся вслед за ним.

***

Коридор был длинным, пустым и почему-то бесконечно враждебным в другом крыле здания. Из-за того, что было мало пациентов сейчас, мы не использовали этот корпус, так как все дети умещались в главном крыле. Но и не только поэтому. Кажется, я начал замечать, как даёт знать о себе паранеопластика. Большеберцовые кости ныли ужасной глубинной болью, будто медленно, методично крошились изнутри. Периостит, будь он трижды неладен, не брали даже опиоиды. Я выругался вслух перед приоткрытой дверью в аудиторию. Ординаторы бесились, очень бурно между собой общались, поэтому меня вряд ли хоть кто-то услышал. Я толкнул дверь, вошёл, и на мгновение все четверо повернули головы в мою сторону. Я коротко улыбнулся, прошёл к кафедре, опираясь на неё чуть сильнее, чем нужно, и поднял пульт от проектора. — Итак, коллеги, — начал я бодро, — молодцы, что всё подготовили. Можем приступать. Я нашёл на флешке файл с презентацией, который мне скинула Лена. Она читала им парочку вводных лекций, поэтому у неё был этот материал. На экране засветился первый слайд, я переключил его и встал обратно за кафедру. Стоять было больно, но сидеть сразу, с порога, — означало признаться им, что я не в порядке. А я ещё не был готов к таким признаниям. — В клинической психиатрии, коллеги, фундаментальными категориями, определяющими нозологическую диагностику, прогноз и тактику, выступают понятия синдрома и симптома, — я оглядел их умные, светлые лица перед собой. — Симптом — это неделимый, качественно уникальный признак психического расстройства, который, однако, редко встречается изолированно. Анна уже открыла блокнот и записывала тезисы со слайда. Илья, прищурившись, слушал. — Теперь вопрос, — я позволил себе лёгкую, почти игривую интонацию, пытаясь развлечь их, разбудить, сделать лекцию живой. — Почему, как вы считаете, изолированный галлюциноз — это повод заподозрить не эндогенное заболевание, а, скорее, органическое или диссоциативное расстройство? Какой клинический принцип, коллеги, здесь нарушается? Пауза. Артём нахмурился и посмотрел в потолок — явно не зная ответа. Другие, скорее всего, читали перед занятием — Илья открыл было рот, но Анна опередила его. — Принцип системности! — выпалила она и тут же покраснела, будто испугалась собственной смелости. — Изолированный симптом должен быть встроен в синдром. — Всё верно, коллега, — я кивнул ей, и она даже расцвела, гордо расправив плечи. — При эндогенных процессах галлюцинации закономерно обрастают бредовыми идеями, автоматизмами или аффектом, если мы говорим о синдроме параноидном. Вербальный галлюциноз без критики и без бреда чаще встречается при органических поражениях височных долей, интоксикациях или конверсионных психозах, где продукция носит характер «желаемого» феномена. Я переключил слайд, сделал полшага в сторону — и тут же пожалел. Боль в правой голени вспыхнула так, что я едва удержал лицо — кажется, удержал, — но дыхание на мгновение перехватило. Пальцы стиснули край кафедры. Я попытался перевести вес на левую ногу, но там было не лучше. Уж то ли это пасмурная погода, чёрт возьми, не щадила ни одну из моих конечностей, то ли я слишком быстро превращался в старого сварливого деда. — Прошу прощения, коллеги, — сказал я, и голос слегка задрожал. — Давайте я присяду. Я опустился за стол с компьютером, на несколько секунд единственной моей целью стало пережить пик. Я почувствовал, как бледнею, как холодный пот выступил на лбу и висках. Организм пытался справиться, но у него было слишком много фронтов и поражённых метастазами зон. Я прикрыл глаза и закусил губу изнутри, чтобы ни одного звука случайно не вылетело перед бедными ординаторами. Но, когда я пришёл в себя, я увидел, что Илья ждёт продолжения, Анна конспектирует, Кристине и объяснять не нужно, а Артём… он, слава Богу, отвлёкся на телефон под столом. — Извините, ещё раз. Продолжим, — я переключил слайд. — Систематика психических расстройств строится на фундаментальной дихотомии, введённой Карлом Ясперсом и развитой нашим «любимым» Снежневским… Я осторожно приподнялся, чувствуя, как мне становится немного лучше, чтобы начертить им схему. Взяв мел, я обозначил две параллельные линии на доске и продолжил: — Мы делим симптомы на продуктивные и негативные, придерживаемся концепции, что продуктивные расстройства — это «надстройка» над психикой. Боль стояла теперь уже непрерывным гулом, но я мог контролировать её сейчас — так бывает, когда полностью погружаешься в работу. — Тогда где пролегает граница между продукцией и компенсаторными фантазиями? — я повернулся к аудитории, опираясь на кафедру одной рукой. — Артём? Ординатор вздрогнул, убрал телефон и выпрямился. — Ну… — он замялся, пытаясь на ходу составить мысль, — продукция — это когда оно само… типа… Ну, когда болезнь продуцирует. В общем, фантазия… — Почти, — я подавил вздох. К нему сегодня у меня было мало претензий, потому что я просто пытался выжить. Вряд ли Артём вообще услышал вопрос. — Немного размыто. Кто-нибудь хочет дополнить или исправить? Кристина подняла глаза — спокойные, ясные. — Границу отличаем по трём критериям, — заговорила она, как будто читала из учебника. Вот только учебника перед ней не было вовсе. — Первое: отчуждённость — переживания пациента «сделанные», навязанные. Компенсаторные фантазии же эго-синтонны. Второе: некорригируемость — продукция не поддаётся логическому разубеждению, тогда как фантазии человек может отложить, если привести аргументы. Третье: отсутствие психологической ясности. Компенсаторные фантазии понятны окружающим, потому что произрастают из реального опыта, сохраняется критика и аффективное участие. Она замолчала, ординаторы — тоже. Кристина не подвела. Говорила точно, ясно, безупречно. — Записывайте, коллеги, — сказал я в знак высшей похвалы. — Это ответ на экзаменационный вопрос уровня «Отлично». Один нюанс: продукция имеет тенденцию к систематизации и хронификации вне зависимости от внешних обстоятельств, фантазии же — флюктуируют. Но это уже ответ уровня «даже в Библии не написано». Ординаторы хихикнули. Я завершил схему, положил мел на бортик, отряхнул пальцы от белой пыли, а затем снова опустился на стул. — Ну понятно, — продолжил я, — на этих трёх критериях держится дифференциальный диагноз. Между психотическим уровнем и пограничным. И именно на этом, как правило, можно выстроить тактику: класть ребёнка в стационар или можно попробовать вести амбулаторно. Именно то… — я сделал нарочито пафосное лицо, — что в три часа ночи в приёмном покое над плачущим пациентом будет работать на вас — или против вас. Ещё около часа я приводил примеры, задавал вопросы, смотрел, как они спорят, переспрашивают. К концу я ощущал себя выжатым досуха, но они, кажется, были полны — информации, знаний, эмоций и интереса. Я ловил кайф, как настоящий наркоман, от всего этого процесса, слушая их глубокие вопросы, порой выходящие за рамки программы. Артём даже один раз что-то себе записал — это было прогрессом. — На сегодня лекционная часть завершена, — сказал я, выключая проектор. — Организационный момент: хотите ли вы отдохнуть? Сколько нужно времени на обед? — Мы, честно говоря, — осторожно начала Анна, — очень голодные. Но очень интересно, Константин Викторович. Может, мы быстро пообедаем и вернёмся? — Поддерживаю, — кивнул Илья. — Если можно. — Сорок минут, — предложил я. — Пойдёмте вместе. Заодно неформально можем обсудить то, что не вошло в лекцию. Они заулыбались, даже Кристина. Я встал, опираясь на край стола, ординаторы зашевелились, собирая вещи. Затем мы побрели по коридору — они впереди меня щебетали между собой, смеялись, подтрунивали друг друга. Но Кристина тоже чуть отставала. Она обернулась на мгновение, встретилась со мной глазами, и я незаметно кивнул ей: всё в порядке. Иду. Живой. В комнате для персонала я поставил чайник, налил себе кипятку, бросил в кружку пакетик. Ординаторы уже выгребали из холодильника контейнеры: кто с гречкой, кто с чем-то оранжевым и пахучим, кто с сэндвичами. Артём развернул из фольги бутерброд. — Константин Викторович, садитесь с нами, — Анна пододвинула стул, освобождая мне место рядом. — У нас тут почти семейный обед. Я осторожно присел, стараясь не задеть край столешницы с чайником правым плечом. Пар от чашки поднимался тонкой струйкой. Ординаторы застучали вилками, зашуршали салфетками и принялись есть. — Константин Викторович, — Анна отложила вилку, замялась, и её щёки порозовели. — Можно спросить? Не по теме лекции. — Конечно, коллега, — я отпил чай, и горячая жидкость приятно обожгла губы. — Мне очень хотелось бы попробовать подежурить в приёмном отделении, — сказала она. — Я знаю, что ординаторов обычно не ставят в приёмник, но это ведь… бесценный опыт. Видеть острые состояния, первые осмотры, когда ещё нет готового диагноза и нужно быстро принимать решения. Наверное, наглость с моей стороны… — Нет, Анна, это не наглость, — мягко улыбнулся я. — Это профессиональный интерес, и я его поддерживаю. Она прислушалась, ожидая план или хотя бы порядок верных действий с её стороны. — Подойдите к заведующему первым отделением, к Гусеву Сергею Геннадьевичу. Он всегда на связи с дежурной бригадой. Скажите, что Вы из четырнадцатого отделения, от Константина Клингера. Этого достаточно, потому что наше отделение дружит с администрацией, благодаря Елене Михайловне, — я снова отпил из кружки. — У нас так в больнице заведено, что если ординатор пришёл и сказал, что он хочет, значит знает, зачем учится. Вас ещё и заприметят, Анна, могут показать сложные случаи. Главное — инициатива. Анна засияла так, будто ей только что вручили премию. Она выразила тёплые слова благодарности, и на это даже Артём одобрительно хмыкнул. — Молодец, Ань. Я бы тоже сходил, наверное, — пробормотал он. — Ну, если можно. — Можно всем, — ответил я. — Договаривайтесь с Сергеем Геннадьевичем по очереди. Только предупредите меня, чтобы я знал, кто и где. Илья, тем временем, открыл второй контейнер, и по комнате поплыл запах специй. — Константин Викторович, возьмите плов, — сказал он, пододвигая ко мне контейнер. — У меня два, я всё равно столько не съем. Домашний, мама готовила. Вы же ничего не едите. Я посмотрел на контейнер. Плов выглядел более чем аппетитно — рис к рисинке, пропитанный соком баранины, с тонкими полосками моркови. Запах был чудесный, и я на секунду почти поверил, что смогу просто взять вилку и съесть. Но я знал правду. Даже тёщиным пирожком моё тело давилось, путая его с битыми стекляшками. Единственное, что я мог есть без ужаса перед этим чёртовым сдавленным пищеводом — супы-пюре, Лерины каши и Сонины пакетики с яблочным детским питанием, которые она любила. Я был голоден, как дворовый пёс, но этот очаровательный плов был за пределами возможностей моего ЖКТ. — Спасибо, Илья, — сказал я и отодвинул контейнер обратно, стараясь, чтобы это выглядело уважительно к труду его матери. — Мне очень приятно, но я не голоден. Илья нахмурился. Анна тоже посмотрела с беспокойством, но тут дверь в комнату для персонала распахнулась, и вошла Лена. Моя спасительница. Она встала в дверях, уперев руки в бока, и оглядела нашу компанию с выражением, которое я называл «курица-наседка осматривает выводок». — Боже мой, какая идиллия, — пропела она, прижимая руки к груди. — Сидят, обедают. Я, признаться, пришла проверять, не сбежали ли Ваши студенты, Константин Викторович. Но вижу, что вы их тут окончательно убаюкали. — Елена Михайловна, хотите с нами? — радостно предложила Анна. — Нет-нет, я просто зашла проверить, всё ли у вас в порядке. Илья снова пододвинул ко мне контейнер с пловом. — Константин Викторович, ну правда, возьмите. Он вкусный, честное слово. Я всё равно не съём. Смотрите, тут даже чеснок. Я посмотрел на плов и почувствовал, как внутри всё сжимается. Они не понимали. Они не могли понять — и не должны были. Но каждая их попытка меня накормить была крошечной пыткой, потому что напоминала мне о том, что я не могу. Не могу сидеть с коллегами за одним столом и разделять с ними трапезу, как нормальный человек. Не могу — и это унизительно, стыдно, это бесит до зубного скрежета. Я поднял глаза на Лену. Умоляющий взгляд — короткий, на долю секунды, но она поняла мгновенно. Эта женщина читала меня по микродвижению бровей. Лена тут же шагнула вперёд и громко, перекрывая все разговоры, сказала: — Илья, котёнок, а расскажите-ка мне про Вашего пациента. Вы уже с матерью его связались? Она на стационарный телефон звонила, и никто не подошёл дать обратную связь — не дело. Илья повернулся к ней, контейнер с пловом остался на столе, и я тихо, стараясь не привлекать внимания, поднялся со стула, чтобы выйти в коридор. Никто не обернулся — Лена удерживала их внимание профессионально. Туалет для персонала был в конце коридора, рядом с боксами. Я зашёл внутрь, закрыл за собой дверь и на несколько секунд замер, прижавшись лбом к холодному кафелю. Боль в ногах пульсировала, но сейчас она была не главной. Я — взрослый мужчина. Психиатр, человек, который видел всё: кататонический ступор, суициды, психозы. И я не могу съесть чёртову ложку плова! Потому что моё тело больше не работает так, как должно, а рак сожрал мою возможность питаться. Всё, что осталось — это чай, детские каши из баночек и жидкий йогурт. Я был голоден. Так голоден, что при одной мысли о еде желудок скручивало. Я схватил с вешалки полотенце, прижал его к лицу и заорал. Глухо, сквозь ткань, сдавленно, матом. Длинным, грязным, злым матом. Я швырнул полотенце об стену. Оно ударилось беззвучно и сползло на пол, оставаясь лежать там бесформенной кучей. Стало легче. Не намного, но ровно настолько, чтобы я мог дышать. Я подошёл к раковине, открыл холодную воду и окунул лицо в ладони, полные ледяной влаги. Холод обжёг кожу, стянул поры, отрезвил меня. Я плеснул ещё воды на лицо, протёр виски, попытался убрать с щёк красные пятна гнева. А потом чья-то рука коснулась моего плеча, и я резко вздрогнул всем телом от неожиданности, чуть не ударившись головой об кран. — Господи! — выдохнул я, оборачиваясь. Кристина стояла рядом, отдёрнув руку в ответном испуге. — Ты неожиданная, как психоз, Кристина, — хрипло сказал я и тут же пожалел о шутке. — Извините, Константин Викторович, — она указала ладонью на мою рубашку. — У Вас пятно крови появилось на одежде, когда мы сидели за столом. Я опустил взгляд и увидел. Маленькое, чуть ниже правой ключицы. — Сегодня утром поставили порт, — выдохнул я. — Подключичный. Наверное, просочилось. Спасибо, что сказала. Никто не заметил? — Нет, не похоже, — ответила Кристина с каким-то тихим пониманием. — Свежая вроде, — я повернулся к раковине и намылил край рубашки холодной водой. — Должна отойти. Я тёр ткань пальцами, стараясь не задеть сам порт. Мыльная пена порозовела, а потом стала прозрачной, и пятно исчезло — только мокрый, тёмный отпечаток остался на голубой ткани, который должен был высохнуть через несколько минут. — Константин Викторович, — Кристина сунула руку в карман халата и вытащила блистер с таблетками. — Это нимесулид. Я знаю, что опиоиды не снимают костную боль полностью. Она была права. Опиоиды отлично справлялись с висцеральной болью, но я не носил с собой НПВС, хотя надо было бы. Теперь хоть можно дожить до конца смены. — Вы морщились во время лекции, — добавила Кристина, будто оправдываясь. — Когда стояли. Я подумала, что это рёбра. — Это голени, — сказал я. — Периостит. Но рёбра тоже. Спасибо. Я взял блистер, выдавил две таблетки и запил их водой из-под крана. Потом спрятал препараты в карман и повернулся к ней. — Прости, что это так заметно, — сказал я, вытирая руки. — Не хотел, чтобы кто-то видел. — Всё в порядке, — ответила девушка. — Я просто в курсе, а другие не обратили внимания. Она помолчала, а потом закрыла глаза, собираясь с силами. — Если Вам помощь нужна, Вы можете сказать. Я могу принести документы, набрать воды, отвлечь коллег. Я знаю, что Вам тяжело просить, но я сама предлагаю. Так что, если понадобится… Я взял её за руку и крепко пожал её. — Спасибо, Кристина. Этого более чем достаточно. Она вышла из уборной. Я задержался ещё на минуту, чтобы проверить рубашку, одёрнуть халат. И потом отправился за ней. Это как из мультика, который любит Соня — «Цирковые своих не бросают». Моя бывшая пациентка даёт мне блистер НПВС, потому что теперь я на её месте семилетней давности. Круг замкнулся. Circulus clausus est.