Глава 22. Капитуляция

Я прочитал ординаторам ещё одну — более короткую — лекцию и поехал на второй сеанс лучевой терапии. Всё было более-менее нормально до того момента, как мне не пришла в голову идея сэкономить на такси. Я поехал домой на метро в попытке доказать себе, что я ещё не потерял функциональность. Однако это явно было отрицание очевидного. В прихожую я вошёл уже почти развалившийся. Боль, которую я всю дорогу в метро нёс в себе, как несут переполненную чашу, боясь расплескать, была ещё терпимой. Ну, почти. Горячая, тянущая, она пульсировала под правыми рёбрами и в глубине средостения, словно там поселилось что-то живое и недовольное. Почему-то свежий утренний пластырь опять пытался надо мной издеваться — работал ровно настолько, чтобы я мог думать и дышать, но не более. Что-то изменилось, когда я ехал домой на автобусе от метро — боль начинала набирать обороты, давая первые робкие волны, которые накатывали, заставляя мышцы живота напрягаться в ожидании прорыва. Я скинул ботинки — аккуратно, не нагибаясь, просто поддел пяткой задник. — Дорогой? — Лера выглянула из кухни, и я услышал, как на плите что-то булькает. На секунду меня отпустило. — Ты чего там застрял? — Раздеваюсь, — ответил я. — Как-то мне хреновато. Она вышла в прихожую, вытирая руки кухонным полотенцем. Лера видела, но пока тревогу не била. — Соня с бабушкой в театр сегодня пошли, пока не вернулись, — сказала супруга, подходя поближе. — Давай-ка я тебя раздену, ты бледный какой-то. — Сам, — я мягко убрал её руку и заставил себя улыбнуться. — Я ещё не настолько развалина. Просто… сегодня тяжелее обычного. Дай минутку. — Может, чай? Или сразу приляжешь? — Давай чай, — согласился я. Лера кивнула и ушла на кухню, а я остался в прихожей, держась за край тумбочки. Боль тем временем тихо и деликатно, поднимала ставки. Ритмично давила, как будто кто-то надувал шарик под диафрагмой. Я попробовал сосредоточиться на дыхании, и пока что это работало. Я снял пальто, повесил его, но это вызвало более сильную волну — я замер на полусогнутых, переждал и выпрямился, тяжело дыша. Ладно. Не страшно. У меня есть ампулы морфина, можно будет подколоть. На бёдрах ещё есть свободные места без инфильтратов. Я прошёл в коридор, где был маленький диванчик перед книжным шкафом, и откинулся на подушки. Здесь было темно, свет не мешался, и в полумраке боль становилась чуть слабее. Феня бесшумно возник из нашей спальни и прыгнул на диван ко мне, устраиваясь под боком, сворачиваясь калачиком. Это тоже помогало — вибрация, тепло, мурлыканье старого чёрного кота. — Вот, — Лера принесла чай, передала мне в руки и, приподнимая Феню к себе на бёдра, присела рядом. — С мятой. — Спасибо, любимая, — ответил я, но чай пока не лез в горло. Я был слишком занят контролем над висцеральными ощущениями, к несчастью. — Ты как? — она пытливо заглянула мне в лицо. — Сильно болит? — Нарастает, но терпимо, — я снова прикрыл глаза. — На метро просто поехал этом дурацком. А там давка, духота. Сейчас отойду. — Зачем ты терпишь? — возмутилась Лера. — И я тебе уже сто раз говорила, что лучше на такси деньги потратить, чем ты где-нибудь на эскалаторе в метро застрянешь с твоими лёгкими. — Давай вот, если через полчаса не пройдёт, то я подколю, — выдохнул я. — Просто дело в том, что я сегодня менял пластырь, и это дополнительная нагрузка на печень, риск остановки дыхательного центра от опиоидной интоксикации. Лера немного расслабилась, потому что доводы казались разумными. Она перебирала мои волосы лёгкими прикосновениями. Я почти поверил, что всё наладится, начал пить чай маленькими глотками, слушать мурчание Феназепама, рассказ Леры о её рабочем дне. Боль, однако, не собиралась ждать полчаса. Где-то через минут десять, когда чай был до половины выпит, а Лера уже принялась рассказывать другую историю про своего пациента, я вдруг осознал, что слушаю её, но не слышу. Всё моё внимание сконцентрировалось на точке в правом подреберье. Там разворачивалось что-то качественно новое — резкое, горячее, как проворачивающаяся вязальная спица, раскалённая докрасна. Я перестал дышать на секунду, пережидая вспышку, и когда она прошла, на лбу выступила испарина. — Дорогой? — Лера заметила это сразу же. — Костя, ты побледнел. — Героизм… отменяется, — я вытер лоб рукавом рубашки и сел прямее. — Может… может, и правда нужно обезболить. Налоксон есть на случай передозировки. — Я сейчас, — она тут же вскочила, в голосе прозвучало облегчение. — Ампулы на кухне в аптечке. Я быстро. Лера почти бегом направилась на кухню, а я остался на диване, пытаясь найти положение, в котором боль будет хотя бы чуть-чуть слабее. Получалось плохо. Волны становились чаще, и каждая следующая сильнее предыдущей, организм методично прибавлял громкость. Я уже не сидел, я полулежал, вцепившись одной рукой в подлокотник дивана, а другой в место, где болело сильнее всего. Дыхание стало мелким, поверхностным, как у загнанной собаки. Вот она, прорывная боль, о которой все пациенты онкологов говорят с ужасом. Нужна инъекция. Срочно. И тогда на кухне что-то грохнуло. Резко, звонко — так бьётся стекло. Потом душераздирающий кошачий вопль, ещё один звон, и голос Леры, срывающийся на крик: — Феня, стой! Скотина, ты куда?! — Лера называла нашего кота «скотиной» только в самых редких случаях. Последний раз два года назад, когда он свалился в унитаз и пробежал по всей квартире, капая на ковры этой водой. Я попытался встать, но новая волна такой силы, что у меня потемнело в глазах, пригвоздила меня к дивану. Я только застонал сквозь зубы, чувствуя, как этот звук вырывается из горла сам по себе — низкий, утробный, звериный. Лера метнулась в коридор, и когда я смог сфокусировать на ней взгляд, заметил, что она держит в руках картонную коробку из-под морфина, и с этой коробочки капало. На пол. Медленно, ритмично. — Костя, он… — сказала Лера в панике, — запрыгнул на стол. Я сегодня перебирала аптечку, чтобы просрочку выкинуть, оставила у края стола. Они все… — супруга беспомощно посмотрела на коробку. — Все четыре… Я зажмурился. За веками всё плыло оранжевым. Боль стала сплошным потоком, в котором не было ни начала, ни конца, только бесконечное, раскалённое добела страдание. Я слышал свой собственный стон и не мог его остановить. Руки дрожали крупной дрожью, пальцы, стиснутые в кулак, стали синими. В голове билась одна мысль — «морфина нет, морфина нет, морфина нет». И от этого становилось только хуже, потому что мозг, осознавший отсутствие спасения, словно сорвался с тормозов, обрушивая на тело всю накопленную боль разом. — Господи, Костя, ты меня слышишь? — Лера бросила коробку на пол и схватила меня за плечи. — Что делать? Что мне делать? Я слышал, но как будто через толщу воды. Её голос пробивался сквозь пелену боли, и я цеплялся за него, как за верёвку. Где-то там, в глубине моего захлёбывающегося сознания, ещё теплился врач. — Рецепт… в паспорте, — замычал я. — Нужно в… аптеку. — Я схожу! — засуетилась Лера. — Где паспорт? — Постой… — её лицо расплывалось, как отражение в мутной воде. — Не отдадут. Доверенности нет. Это наркотик. — У нас одна фамилия, я всё объясню! — Не поймут. Нужно вместе, — я закашлялся, и кашель отозвался такой вспышкой, что я на секунду перестал существовать, растворился в чистом, концентрированном мучении. Когда вернулся, в ушах звенело, а Лера плакала. — Да ты посмотри на себя! Ты не сможешь! — Помоги мне, — я заставил себя собраться. — Помоги встать. И дай мне… что-нибудь. Нашатырь. Лера смотрела на меня растерянно, испуганно, потом схватила с крючка пальто, накинула мне на плечи. Она натянула свою куртку прямо поверх домашнего. Я встал, держась за подлокотник дивана и за её плечо. Ноги держали — уже хорошо. Я видел исключительно очертания предметов. Феназепам — виновник торжества — сидел около входной двери, зная, что мы уходим. Планировал сбежать в коридор, как обычно. Я даже не нашёл в себе сил злиться на это чёрное пятно. Кот не знал, что делает. Просто захотел запрыгнуть на стол, а получил от Леры только порцию гнева. — Ну-ка брысь! — супруга отодвинула его ногой от двери. — Тебя не хватало, негодяй! В лифте я стоял, привалившись спиной к холодной стене, считая этажи. Каждое движение кабины отдавалось где-то в позвоночнике, под лопаткой, в челюсти — там, где, казалось бы, нечему болеть. Это была иррадиация — боль не признавала анатомических границ, она просачивалась в каждую щель, как вода, находя самые неожиданные пути. Лера стояла рядом, поддерживая меня за локоть. Когда двери разъехались, выпуская нас в подъезд, мы стремительно вышли на улицу. Я сделал шаг и чуть не упал к чертям собачьим. Успел ухватиться за стену дома рядом со скамейкой. — Любимый?! — Сейчас… сейчас… — я выпрямился, штукатурка крошилась под пальцами. — Присядем. На… минутку. Мы опустились на скамейку, вечерняя сырость пропитала доски. Я сгорбился, уставился в асфальт. Трещины. Окурок. Лист клёна, прилипший к ножке скамьи. Я смотрел на него и пытался дышать, как учил пациентов с паническими атаками — по квадрату. Методика не работала. Не тогда, когда источник паники слишком реальный, слишком осязаемый, растущий в капсуле печени и плевре. Рёбра раздвигались на вдохе, замыкая порочный круг. Чем сильнее болит, тем больше не хватает воздуха, тем глубже хочется дышать, но… серозная оболочка, покрывающая стенки грудной полости была и без того растянутой и раздражённой. — Костя, отдай сюда рецепт и паспорт. Немедленно, — требовательно сказала Лера. Она опустилась передо мной на корточки, заглядывая в лицо. — Я быстрее дойду. Ты же видишь, что с тобой творится. — Я тебя одну… не пущу с наркотиками, — выдавил я, морщась от каждого слова. Говорить было трудно — диафрагма, сдавленная печенью, не хотела работать как положено. — И доверенности… нет. — Я договорюсь! — она была уже почти в истерике. — Это… не анальгин. Строгий… учёт, — я заставил себя подняться. Это стоило мне такого усилия, что голова закружилась. Лера плакала, но не позволяла себе ни единого всхлипа, просто подставляла плечо. Мы двинулись по тротуару. Осенний ветер дул порывами, бросая в лицо мелкую водяную пыль от оседающего тумана. Фонарь через дорогу мигнул и зашипел, отбрасывая на мокрый асфальт колеблющиеся тени — две фигуры, сплетённые в одну, неуклюже бредущие вдоль панельной семнадцатиэтажки. Я шёл, почти не поднимая ног, шаркая подошвами. В кармане зазвонил телефон. Я вытащил его на автомате, поднёс к уху, не глядя в экран. — Да. — Добрый вечер, это ритуальное агентство «Вечная память». Беспокоим Вас по поводу организации процесса для Виктории Григорьевны Клингер. Возможно, Вас заинтересует наш новый пакет услуг, включающий транспортировку усопшей, оформление… Я выругался. Боль выкручивала мои внутренности, аптека уже виднелась поблизости, а они звонят по поводу «организации процесса». — Я не могу сейчас говорить, — прохрипел я. — Но это займёт буквально минуту, мы подготовили для Вас специальное предложение… — Сказал — не могу! Я сорвался на крик — вернее, на то, что от крика осталось: сиплый, сдавленный, лающий звук. Лера вздрогнула. Я сбросил вызов, сунул телефон обратно в карман, и мы вошли в аптеку, где свет ламп тут же резанул по глазам. В аптеке было пусто, если не считать пожилую женщину, которая забирала свой заказ и, шурша пакетом, уже направлялась к выходу. Увидев меня, она поспешно вышла, крестясь на ходу. Молодой фармацевт за стеклянной перегородкой — совсем ещё мальчишка с жидкими усиками, смотрел на меня с плохо скрываемым ужасом. Я понимал, что он видит кошмар наяву, но от этого легче не становилось. — Рецепт, — начал я, вытащил паспорт и протянул в окошко, — пожалуйста, быстрее. Мне… очень больно. — Вам плохо? Может, скорую? — Не надо скорую! — грубо сказала Лера. — Там пробки на шоссе, они не доедут. Отпустите препарат! — Да, конечно, одну минуту. Он исчез в глубине склада, а я остался стоять, опираясь на стойку обеими руками. Ноги подкашивались, в висках стучало. Сосуды, видимо, реагировали на боль спазмом. Холодный конденсат от моего прерывистого дыхания оседал на стекле витрины, затуманивая упаковки с витаминами и презервативами. — Костя, держись, — Лера стояла рядом, прижимаясь плечом к моему плечу. Она была единственной сдерживающей силой от того, чтобы я не сполз на пол. — Сейчас, потерпи ещё чуть-чуть. — Не могу, — выдавил я. — Лера… не могу больше. Фармацевт вернулся, положил коробку перед собой и принялся заполнять журнал — фамилию, номер рецепта, серию паспорта. — Распишитесь вот здесь, — он пододвинул журнал ко мне. Я потянулся за ручкой и понял, что не могу её взять, что пальцы не слушаются. Я дважды пытался справиться с тремором, но она выскальзывала. — Давайте я, — Лера помогла вывести какую-то закорючку в графе «подпись получателя». Фармацевта это устроило. — Сколько с нас? Я почти не слышал, что она говорила, из меня вырвался то ли крик, то ли стон, то ли вой, в котором растворились остатки моей гордости, моего врачебного достоинства и всего того, что ещё оставалось от Константина Викторовича. Колени подогнулись окончательно, и я начал оседать на пол. Фармацевт выскочил в зал, двигая свою табуретку поближе к нам. — Может, всё-таки скорую? — спросил он ещё раз, помогая Лере усадить меня на стул. — Да не доедут, молодой человек! — она взяла коробку морфина. — Где тут можно сделать укол?! — Я не знаю… Это запрещено, у нас камеры, — залепетал парень. — Да Вы что, издеваетесь?! — Лер… — прошептал я в полном отчаянии и вытащил телефон из кармана пальто, — позвони… Вельнивецкому. Если он в больнице. Попроси… электронный рецепт. Лера взяла телефон, отошла к витрине с презервативами, торопливо тыкая в экран, ища номер онколога. — Принимаете… электронные? — спросил я. — Да, если врач скажет номер, я найду в системе, — пробормотал ошалевший фармацевт. — Он просит к телефону, объясни ему, — Лера вернулась и поднесла трубку к моему уху. — Костя, что случилось? — встревоженно спросил Вельнивецкий. — Виталий Сергеевич… — начал я, но дыхание перехватило, и я взвыл, не сдержавшись. — Острый приступ… Я в аптеке. Выпишите… рецепт. Фентанил. Сублингвально. — Жди. Пять-семь минут. Трубку не вешай. Щелчки клавиатуры. Быстрые, сухие. Я согнулся на этой табуретке пополам, лбом почти что касаясь колен. Тело горело в прямом смысле этого слова. Из глаз непрерывно лилась вода. Где-то на периферии сознания маячила мысль, что это конец, что я прямо сейчас смотрю в лицо смерти. Лера сидела рядом на корточках, что-то шептала, но этот шёпот был похож на далёкий успокаивающий шум. Я ждал, пока боль внутри раскалялась до уровня чего-то невозможного и немыслимого. И, если раньше, мне казалось, что я не могу больше терпеть, то происходящее конкретно в данную секунду вынуждало меня окончательно распрощаться с чувством личностного достоинства и молить о собственной смерти. «Скорее», — шипел я сам себе. — «Скорее же». Крупицы самосознания не позволяли потерять над собой управление настолько, чтобы упасть на пол и начать биться об него головой, потому что это бы уничтожило Леру. Хотя, я клянусь, это было единственным моим желанием в тот момент, чтобы переключить рычаг «внутреннего» ада на «внешний». Я был даже не уверен в том, что есть в русском языке такое слово, которое было бы способно описать всю отчаянную катастрофу болевой бури. Мышцы живота свело судорогой до сухой тошноты, каждое прикосновение Леры ощущалось, как пытка. Я уже не видел ничего, только вспышки, только чувство неумолимо приближающегося конца или полного отключения сознания. Я пытался стать меньше, спрятаться от этой боли, но она была везде. Она была мной. Лишь древний рептильный инстинкт всё ещё кричал во мне, призывая прекратить это любой ценой, капитулировать полностью перед лицом того, что в тысячу раз было сильнее моей воли. Я буквально умолял вселенную о мгновенной гибели или об этом чёртовом фентаниле, потому что, казалось, ни секунды больше я не протяну. — Костя, ты здесь? — Виталий Сергеевич вернулся к телефону. — Отдай трубку Лере, пусть она фармацевту номер покажет. Я поднял на звук заплаканное лицо, но разум уже не мог обработать смысл сказанного. Лера ответила за меня, вскочила, взяла телефон, кошелёк, паспорт и подбежала к окошку. Вернулась она уже с блистером в руке. — Под язык, — маленький кругляшок таблетки ткнулся в губы, я открыл рот, и слизистая мгновенно начала впитывать действующее вещество. Секунды потекли вязко. Десять. Двадцать. Полминуты. Боль начала тускнеть не сразу. Сначала просто перестала нарастать, замерла на пике, словно волна перед обрушением, а потом медленно, миллиметр за миллиметром, отступила. Раскалённая кочерга в лёгких остыла до тупого, ноющего жжения. Я выдохнул с присвистом. Только сейчас я понял, что всё это время смотрел в одну точку на кафельный пол аптеки. На плитке темнели капли. Маленькая лужица моих слёз. — Всё?.. — спросила Лера, которая за это время чуть не сошла с ума. Я сжал её ладонь, чтобы обозначить своё присутствие, потому что всё было выжжено начисто. И вербальные способности тоже. Как будто меня переехал грузовик, а потом сдал назад. Слёзы невыносимых страданий сменились на слёзы облегчения. — Журнал… — сказал фармацевт неуверенно. Лицо его стало каменным. — Расписаться надо. Я взял ручку и вывел очередную нелепицу, даже не глядя на строчку. — Вам бы домой, Господи… — фармацевт забрал журнал. — Или в больницу. — Спасибо, — выхрипел я. И это «спасибо» было адресовано ко всем. Предел моей коммуникации. Единственное слово. — Огромное. — Не стоит, выздоравливайте, — пробормотал парень. Я горько усмехнулся. Вышло, наверное, жутко. Потом медленно поднялся, и Лера тут же подхватила меня под локоть. Мы вышли в осеннюю ночь, двери сомкнулись за спиной, и в наступившей тишине стало слышно, как у меня от запоздалой дрожи стучат зубы. Лера остановилась через несколько метров. Рука её разжалась, и я обернулся. Она стояла под фонарём, смотря на меня застывшим взглядом. — Костя, — начала она тихо. До неё начало доходить только сейчас, потому что в аптеке она не давала волю панике, — а что, если бы… они не приняли электронный рецепт?.. Где-то вдали за домом просигналила машина, за мусорным баком, примерно в том переулке, где были гаражи, заскулил бездомный пёс. По спине пробежали мурашки. Я не хотел отвечать. Соврать, отшутиться, сделать вид, что не произошло ничего катастрофичного? Это было бы несправедливо по отношению к Лере. Это бы означало, что я не уважаю её, как личность, считая, что ей можно лгать. — Пришлось бы вызвать скорую помощь, — медленно проговорил я, возвращая себе речь. — Ты видел, какие пробки на шоссе? — внезапно Лера сорвалась на испуганную, высокую ноту. — Они бы час ехали! Даже с мигалкой! Час! — Лера всхлипнула. — Дорогая, — я шагнул к ней навстречу, протянул руку, но она отпрянула, словно от огня. — Нет! Скажи мне! Что было бы?! Что?! — она уже почти кричала, и её вопль эхом разносился по спящим переулкам. Я посмотрел на тёмное небо, на редкие звёзды, которым не было дела до глупых людских драм, выдыхая остаточную болевую дрожь. Включив аналитическое врачебное мышление, я попытался воспроизвести в памяти семинары по патологической физиологии и нашёл в голове нужную информацию. — Без анальгетика развился бы шок, — ответил я. Диссоциировать, к несчастью, я умел, поэтому тут же из меня вылился жестокий, лекционный поток. Мозг работал плохо, но суть оставалась ясна. — Нервная система перевозбуждается от ноцицептивных импульсов. Центральные механизмы регуляции не справляются. Кровь депонируется в сосудах брюшной полости, падает общее периферическое сопротивление сосудов и уменьшается сердечный выброс. Давление падает ниже шестидесяти. Гипоперфузия органов приводит к острой почечной недостаточности, эндотоксикозу, ацидозу и смерти. Последнее слово прозвучало особенно громко в наступившей тишине. Даже скулящая собака замолчала. Тело Леры резко сжалось от услышанного. — То есть… я могла тебя потерять прямо в этой аптеке? — она прошептала это так тихо, что я почти не расслышал. Потом её голос сорвался на истерический визг. — Прямо там?! На полу, у меня на глазах?! Она затряслась, руки беспомощно начали пытаться совершить беспорядочные движения, не находя себе места. Я подошёл к ней, прижал к себе изо всех сил, чувствуя, как бьётся её сердце. Сегодня я совсем не ведаю, что творю. Ну зачем, дурак, начал вообще размышлять на эту тему при Лере? Почему не удержал собственные выученные защиты, чтобы она не страдала от услышанного? — Тихо, тихо, солнышко, всё уже прошло… — пробормотал я, целуя её мокрые от слёз щёки и виски. Но Лера уже не воспринимала. Её истерика только набирала силу, вырываясь после долгих недель сдержанности и стального мужества. — Каждую ночь! — кричала она, уткнувшись лицом мне в грудь. — Каждую ночь я боюсь проснуться с твоим холодным телом! Я слышу, как ты тяжело дышишь и стонешь во сне! Это невыносимо! Я бы выбрала тебя снова, понимаешь?! Сто раз! Даже если бы мне сказали, через что нам придётся пройти! Но это не отменяет того, что мне ужасно тяжело и страшно! Потому что я люблю тебя! — она вцепилась пальцами в моё пальто, а я держал её в ответ, качая из стороны в сторону, как маленького ребёнка, гладил по спине и по голове. — Я знаю, — шептал я. — Я знаю, дорогая. Прости, что обрекаю тебя на это. Мы должны ещё немного потерпеть. Ради Сони, ради нас, — я говорил тихо и монотонно, убаюкивая её не столько смыслом сказанного, сколько интонациями, присутствием и теплотой. Постепенно её рыдания стали тише, а дрожь не такой яростной. Дыхание обжигало шею, но вскоре и оно медленно выровнялось. Осталась лишь пустота после истощения всех ресурсов. Её эмоциональных и моих физиологических. — Я не хочу тебя терять… — беззвучно пролепетала Лера. — Я этого не переживу… Это несправедливо, Костя. Это неправильно… — Никто никого не теряет пока что, — я аккуратно прижал её голову к своему плечу, чтобы она ощутила присутствие чуть более остро. — Я благодарен тебе за то, что ты у меня есть. Единственное, что мы можем сделать сейчас… оставаться друг для друга поддержкой. Не думай о том, что могло случиться. Думай о том, что ты спасла мне жизнь. Мы стояли так посреди тёмного переулка, залитые лунным светом, пробивавшимся сквозь рваные облака. — Пойдём, — Лера отстранилась, вытерла лицо рукавом и кивнула. — Я просто… перенервничала. Не должна была кричать. — Это нормально, — сказал я. — Кричать, нервничать. Мы в таких обстоятельствах. Никто не виноват. Я подал ей руку, но уже не как требующий спасения, а как тот, кто должен дать ей опору в этой вопиющей несправедливости, творящейся с нами изо дня в день. В этот момент мне хотелось бросить все оставшиеся у меня силы, чтобы утешить её страдание, чтобы уберечь от самого же себя. Мы снова двинулись к подъезду нашего дома, где крепость родных стен квартиры защитила бы нас от горькой правды медленного умирания и его эмоциональных последствий для каждого из нас, кто был вынужден сталкиваться с пределом человеческого опыта.