Глава 23. Сознание

В прихожей тлел тёплый, жёлтый свет. Я снял ботинки вопреки крикам мозга о том, что ресурсы полностью исчерпаны, что бензина в баке — ноль. Соня вылетела из гостиной, затараторила про театр, но слова уже не долетали. Тёща стояла в проёме двери и молча смотрела на нас. Я не мог видеть своего лица, но, судя по тому, что даже эпилептоидная тёща мгновенно поджала губы, зрелище было то ещё. — Я больше не могу, Лер, — плоским, ватным голосом без обертонов пробормотал я. — Как загнанная лошадь. Потом подошёл к дивану в коридоре и рухнул на него, не пытаясь смягчить падение. Уткнулся лицом в подушку, вытянувшись на животе, закрыл глаза и провалился в чёрную пустоту, где было только глубокое эхо пережитого ужаса. Сквозь вату я услышал шёпот Надежды Анатольевны: «Что произошло?». — Мам, я не готова, — выдавила Лера. — Мы оба просто… перенервничали. Не сейчас. Тёща не стала допытываться и ушла на кухню. Зато Соня вибрировала энергией рядом с диваном, кружась вокруг, словно мотылёк. — Папусик, ты спишь? Мы с бабушкой в театр ходили! Она купила вчера билеты, сказала, что сюрприз! А там такая сцена большая… Она дотронулась до моего плеча крошечной ладошкой. Это прикосновение обожгло. Оно было приятным, самым любимым, но именно в этот момент я понял, насколько я далёк от человеческого облика. Комок измученной плоти, не способный даже ответить своему ребёнку. Я мог только промычать в подушку низкое «м-м-м», которое должно было означать: «Я здесь, я тебя слышу, Сонечка. Извини папу, пожалуйста». — Сонь, — мягко сказала супруга, — не трогай папу, хорошо? Иди пока к бабушке. Ему надо полежать. Я услышал разочарованный вздох и удаляющиеся шаги. Чувство вины царапнуло под ложечкой, но тут же утонуло в апатии. Через минуту я почувствовал, как на плечи лёг пушистый плед. Лера принесла его из спальни. Она укрыла меня, подоткнув края, и рука её задержалась на спине. Я понял, что дрожу. Озноб шёл откуда-то изнутри — совершенно неконтролируемый. — Спасибо, — выдохнул я в подушку. Горячий воздух вернулся мне в лицо, создавая иллюзию тепла. — Костя, как я могу помочь?.. — наклонилась Лера совсем близко. — Вельнивецкому позвони… — ответил я, раня словами горло. — Возьми мой телефон. Скажи, что всё нормально. Я не видел, но слышал, как она нашла мой телефон в пальто и села рядом на край дивана. Гудки. Один. Второй. Виталий Сергеевич, видимо, не отпускал трубку из рук. — Виталий Сергеевич, — Лера взяла себя в руки и заговорила с врачом стальной интонацией. — Спасибо Вам огромное. Всё хорошо, мы дома. Пауза. Он что-то спрашивал, но я слышал только неразборчивое бормотание в динамике. — Костя уже почти спит, — ответила Лера, и её ладонь легла мне на затылок, проходясь по бритым волосам и закапываясь в пряди у темени. — Он, конечно… намучился сегодня. Спасибо Вам ещё раз, мы бы без Вас не справились. Она замолчала, слушая. Потом чуть отстранилась от трубки и заговорила громче, обращаясь уже к моей спине. — Кость, Виталий Сергеевич говорит, чтобы ты завтра ему про бумажный рецепт на фентанил напомнил. Слышишь? И чтобы блистер в халате носил, на всякий случай. Я хотел ответить «ладно», но получился только слабый выдох. Лера поняла, встала и направилась в прихожую. — Да, мы поняли. Всего доброго, Виталий Сергеевич. Ещё раз спасибо. В трубке пикнуло, и Лера вернулась. Посидела секунду неподвижно, а потом я почувствовал, как она снова гладит меня по спине. Медленно, широкими кругами. — Завтра только такси, — тихо сказала она. — Никакого метро, понял? Ты должен поберечь себя. Обещай мне. Я кивнул. Это было единственное движение, которое не требовало титанических усилий. Мир начал распадаться на пиксели. Я перестал чувствовать границы тела, диван подо мной растворился — я уже не знал, где заканчивался я и начиналась мебель. Осталось лишь это тактильное ощущение — невесомое, ритмичное поглаживание Лериной руки. Ткань пледа перестала ощущаться, звуки дома слились в убаюкивающий, далёкий звон посуды и приглушённый смех Сони. Под это монотонное тепло я выключился. Без сновидений, без боли — просто провалился в тишину.

***

Пробуждение, по правде сказать, больше напоминало всплытие фекалий из глубины моря. Как они там оказались — вопрос вторичный. Сначала вернулся звук, потом запах, и только потом я открыл глаза. Перед носом была всё та же диванная подушка, смятая и влажная от дыхания. Хреново. Не поэтично, не литературно, не клинически выверенно — просто хреново. Тошнило от опиоидов, как с большого бодуна, только без благословенного забвения накануне. Фентанил сидел в крови тяжёлым химическим облаком, морфиновый пластырь на плече грел кожу, и организм метался между «слишком много» и «дайте ещё». В висках стучало эхо вчерашней боли — не сама боль, а память о ней, как синяк на психике. Но сквозь всю эту токсикологическую муть пробивалось удивительное чувство: я снова был собой. Константин Викторович Клингер, психиатр с нерезектабельной и неоперабольной карциномой лёгкого, а не просто кричащий от боли кусок мяса. Личность вернулась на место, как вывихнутый сустав, который наконец-то вправил травматолог. Я сел. Плед сполз на пол, голова закружилась, но это была терпимая, земная дурнота. В ванной я долго смотрел на себя в зеркало. На помятое лицо, на красные прожилки в глазах, но это всё было моё. Вот уж никогда бы не подумал, что буду рад такому событию. Я стянул футболку, обработал порт, сделал перевязку и включил воду в ванной. Стараясь не мочить это место, я залез под воду сначала просто головой, смывая остатки пота, который лился вчера изо всех щелей — холодный, липкий, предшоковый. О, это было медитативно. Шампунь пах ментолом, пена стекала по лицу, и вместе с ней уходило ощущение ада. Я тщательно тёр кожу — везде, кроме правой подключичной области, — чтобы отмыться от унижения. Потом я вытерся, выдавил пену для бритья и начал скрести по щекам станком. Эта рутина возвращала человеческий лик. Когда я поднял глаза на запотевшее зеркало, оттуда смотрел уже не пациент хосписа, слава Богу, а просто уставший мужик. Жить можно. Тошнота свернулась в желудке тугим комком, и каждый опиоидный рецептор в стволе мозга посылал сигнал: «Это чересчур, хозяин, поубавь обороты!». Но я отвечал этим ребятам, что я хотя бы могу ходить прямо, говорить и, кажется, даже думать. На кухне я включил плиту, достал овсянку — руки делали привычную работу. Соль, сахар, помешивать, не дать убежать. Мозг же, тем временем, просто плыл по течению. Из спальни донёсся голос Леры — она будила ребёнка. Судя по всему, Надежда Анатольевна ушла вчера вечером, когда я был в отключке. Всё-таки она тактичная женщина. Просто собралась и тихо исчезла, оставив дочь разбираться с тленным мужем. Я мысленно поставил ей плюсик в карму. Каша загустела, и я разложил её по трём тарелкам — себе поменьше, потому что перспектива еды всё ещё вызывала спазм в пищеводе. Соня прибежала первой, уже в юбке, но с растрёпанными волосами, которые Лера не успела заплести. Дочь забралась на стул и тут же потянулась к ложке. — Пап, а ты знаешь, что кот в сапогах на самом деле очень хитрый? Он обманул людоеда и превратил его в мышь! — Серьёзно? — я поставил перед ней тарелку. — И людоед даже не догадался? — Не-а! Он был глупый и злой, а кот — умный и добрый, — Соня зачерпнула кашу и дунула на неё. Лера вошла на кухню и села напротив меня. Очки отражали свет из окна, но, когда блик сошёл, я увидел тени под её уставшими глазами. — Как ты? — спросила супруга осторожно, скрывая в интонации ночную тревогу, страх за будущее и беспомощность. Я попробовал кашу, вкус был божественный. Овсянка, простая овсянка на молоке, показалась мне амброзией. — Меня тошнит, как Антуана Рокантена, — честно сказал я, — но такое чувство, что я ждал этой овсянки всю жизнь. Лера не поняла сначала. Потом поняла, и я увидел, как меняется её лицо в осознании. Она несколько секунд смотрела на мою тарелку, на то, как я аккуратно зачерпываю ложку за ложкой, и до неё дошло то, что я так старался не афишировать. — Ты вчера не ел, что ли, ничего? — ужаснулась Лера. — Утром омлет не смог, а на работе, тем более, ничего… Дорогой… Всё утро за шутками и цинизмом я прятал именно эту уязвимость. Отнекиваться было бессмысленно, я больше не мог нормально есть, и это факт. Опухоль сдавливала пищевод. Каждый приём пищи был напряжённым политическим переговором, в котором никак нельзя было дойти до объявления мира. Я увидел, как она морщится. Не от брезгливости — от боли за любимого человека. Она жила со мной, спала со мной, у нас общая дочь, но до сих пор есть те вещи, которые я не решаюсь напрямую сказать. — Любимая, зато сейчас я ем пищу Богов, — я попытался сгладить момент. — Овсянка спасла не одного шотландского горца. — Костя, — Лера не купилась, — мы заедем в магазин перед работой. Йогурт купим, что-нибудь мягкое. Как же так ты, бедняга, голодный ходишь?.. — Дорогая, бедняга — это тот, у кого нет йогурта, — я сделал лицо серьёзным. — А у меня будет. Так что я везунчик. Лера не засмеялась, но улыбнулась лишь слегка. Она, естественно, поняла мой манёвр. Нельзя спрятаться от жены, когда она клинический психолог. Я пытался увести разговор от жалости в иронию, и супруга приняла правила. Чистая хореография: Лера позволяет мне шутить над своей смертью, а я позволяю ей не знать то, что может её травмировать. — Па-а-п! — Соня дёргала меня за рукав всё это время. — Ма-а-м! Вы меня слушаете? Я говорю: Кот в сапогах надел шляпу с пером, а людоед думал, что это простой кот, а он вообще не простой! И ещё он попросил мешок и сапоги. Сапоги коту! А если бы у Фени такие были? Лера повернулась к ней и мягко, но убедительно произнесла: — Солнышко, мы обязательно обсудим Кота в сапогах. В машине, по дороге в садик. От и до. Но мама с папой разговаривают, а ты нас перебиваешь. Соня надулась, но ненадолго. Каша была вкусной, а перспектива диалога в машине — заманчивой. Мы быстро собрались. Я надел рубашку, Лера упаковала Соню, заплела ей косички в рекордные две минуты и вывела нас на променад. В машине Лера села за руль. Я пристегнул Соню в кресле сзади, а потом сел на пассажирское. И тогда дочь незамедлительно продолжила: — Так вот, Кот в сапогах… И пока она рассказывала про эту «удивительную» животину, я чувствовал, как мне становится легче. Не физически — тошнота и головная боль никуда не делись. Но что-то внутри расправлялось, как расправляется смятый лист бумаги под прессом. Детский щебет, утреннее солнце на приборной панели, Лера за рулём — слишком красивая. — Сонь, а ты уверена, что это был кот? Может, это был замаскированный психиатр? Мы просто тоже хитрые и любим манипулировать людоедами. — Па-а-п! — захихикала Соня. Лера улыбнулась — впервые за утро по-настоящему. Мы приехали в садик. Соня выпрыгнула из кресла, и мы передали её воспитательнице. Она умчалась к своей группе, потому что Кот в сапогах явно проигрывал конкуренцию подружкам и игрушкам. В магазине около больницы мы взяли то, что планировали. Я — йогурт с персиком, Лера — пластиковый контейнер с макаронами и котлетой. Мы стояли на кассе, как обычная супружеская пара — она с обедом, я с йогуртом, — и это была такая трогательная картина нормальности, что у меня на секунду защипало в глазах. У входа на КПП Лера притормозила. — Ты точно в порядке? — Я точно дойду до отделения, — ответил я. — А дальше буду действовать тактически, по обстановке. Я проводил её до отделения реабилитации, она скрылась за дверью, и я развернулся по направлению к синему четырнадцатому. Ноги ещё плохо слушались, в голове плавал опиоидный туман, а желудок сжимался в тошноте, но я шёл. Константин Викторович, чёрт возьми. Не пациент. Врач. Странное, необъяснимое психологическое успокоение. Я зашёл в корпус и сразу наткнулся на Лену. — О, Костя собственной персоной! — она широко улыбнулась, но улыбка тут же сползла, стоило ей рассмотреть моё лицо. — Господи, котичек, ты выглядишь так, как будто всю ночь мешки грузил. — Спасибо, Лен, — криво усмехнулся я. — Ты, как всегда, умеешь поднять самооценку. Может ещё скажешь, что у меня цвет лица модный? Серо-зелёный металлик. — Скажу, если ты объяснишь, что случилось, — она приобняла меня за плечи. — Я тебя знаю, ты не просто не выспался. Лена всё-таки уникальный руководитель. Железная дисциплина в отделении держалась именно на её материнской нежности. Она отчитывала на пятиминутках так, что хотелось провалиться сквозь землю, но спустя полчаса предлагала сотрудникам чай с печеньками и спрашивала, как дела у мамы. Все мы были её выводком, её странным психушечным семейством. Я перестал улыбаться. Шутки закончились. — Вчера был не день, Лена. А сущий кошмар. Вечером начался прорыв, прямо в аптеке… — я запнулся, подбирая слова. — К-хм… я валялся на полу и выл, как животное. Лера чуть не сошла с ума. Хорошо, что на связи был Вельнивецкий, иначе я не знаю, чем бы всё это закончилось. Лена побледнела. Она была в чистом, незамутнённом ужасе человека, столкнувшегося не с абстрактным «когда-нибудь потом», а с конкретным «сейчас» в контексте смерти лучшего друга. Она оглянулась по сторонам — коридор был пуст, помимо медсестры, которая несла бикс в процедурку. Лена взяла меня за локоть и буквально затащила в гардероб, подальше от чужих ушей. — Подожди, подожди, — вполголоса заговорила она, сдерживая панику. — А что онколог твой говорит? Это же прогрессия. Я стянул уличную обувь и потянулся за своим халатом. — Прогрессировать дальше некуда, Лена, — я развёл руками. — У меня четвёртая Б. Дальше только… понятно что. Лицо Лены постарело на несколько лет за секунды. — Зайчик… — только и выдохнула она. В этот момент в коридоре послышались голоса ординаторов. Я узнал их всех по голосу ещё до того, как увидел воочию. — Константин Викторович! — первой в дверь всунулась Анна, раскрасневшаяся и взволнованная. — Вы пришли! Мы переживали, что лекции не будет. — Ага, — рыжий Артём шмыгнул носом. — Я даже конспект приготовил. Ну, почти. То есть я его вчера забыл, но сегодня точно всё записал. Честное слово. — Ты на салфетке записал, — Кристина скрестила на груди руки с выражением скепсиса на лице. — Рад видеть всех вас, коллеги, — я застегнул халат и кивнул им. — Идите в учебную аудиторию, включайте проектор. Я сейчас подойду, только… — я хлопнул себя по карманам. — Забыл кое-что. Идите, я быстро. Они послушно развернулись, Лену позвал из коридора Николай Иваныч, и только Илья почему-то задержался. Я не обратил особого внимания, потому что уже шёл в другой конец гардероба к своей сумке. Блистер фентанила, который Вельнивецкий совершенно справедливо порекомендовал носить с собой был во внутреннем отсеке. Вчерашний урок я усвоил крепко — таблетки нужно держать рядом всегда. Я расстегнул молнию, достал упаковку и переложил в нагрудный карман, поближе к сердцу. Шаги за спиной. Я обернулся. Илья стоял в проходе и мялся с ноги на ногу. — Константин Викторович, — он набрал воздуха и выдохнул, — Вы вчера сказали брата к стоматологу отвезти. Помните? Я советовался с Вами насчёт него. Мы отвезли. Пульпит. — Я рад, что смог помочь, — я пожал ему руку. — Спасибо, что сообщили. Илья не уходил, собирался с духом. Его взгляд скользнул по моему халату, по карману, куда я только что положил блистер. Он не мог знать, что это за таблетки, но, блин, что-то точно понял. Илья вообще многое понимал без объяснений. — Я без понятия, как Вы это сделали, — сказал он наконец. — То есть… наверное, клиническое мышление, опыт, всё такое. Но я когда поступал в ординатуру, я думал… а есть ли смысл. Считал, что, может, зря я в психиатрию с генетическим грузом. А теперь я знаю, что есть врачи, с которых хочется брать пример. Я мягко выставил ладонь вперёд. — Илья, стоп, — во мне проснулась какая-то строгая училка. — Я ценю Ваши слова, правда. Но давайте договоримся, что мы оба психиатры и оба знаем, что идеализация — это защитный механизм. Не надо ставить меня на пьедестал. Один раз угадал, во второй раз не угадаю — такое бывает. Хороший врач — это не тот, кто всегда прав, а тот, кто учится на ошибках и признаёт их. Хорошо? — Хорошо. — Вот и славно, — улыбнулся я. — Аудитория нас с Вами ждёт. Если Кристина Александровна ещё хоть пять минут проведёт без интеллектуальной нагрузки, она начнёт метать молнии. Илья улыбнулся в ответ. Мы вышли из гардероба вместе, в учебной комнате недалеко от нас уже горел свет. Ординаторы включили проектор. — Коллеги, доброе утро ещё раз, — я подошёл к доске. — Сегодня мы погружаемся в ту область, которая находится на стыке неврологии, философии и клинической феноменологии — в топику расстройств мышления. Я двигался вдоль доски, затем взял мел и принялся чертить схему. — Важно сразу условиться: мышление — это не «речь про себя». Это процесс оперирования символами, категориями и связями между ними. Когда мы говорим о патологии, мы двигаемся от формальных, инструментальных нарушений — патологий ассоциативного процесса — к нарушениям содержательным, затрагивающим ядро личности, её ценностно-смысловую сферу. Затем я оставил схему, дошёл до края доски, развернулся обратно, но в момент поворота мир вдруг едва заметно качнулся — аккуратно, интимно, будто пол под ногами стал мембраной, по которой кто-то ударил изнури земли. Я продолжал говорить, однако гортань начала подавать первые признаки тревоги — сухость, металлический привкус. В висках приглушённо запела кровь. — Итак, первый блок. Патология темпа и стройности, — предметы стали двоиться. Не расплываться, а именно раздваиваться. Ординаторов стало восемь. В аудитории ощутимо потемнело. Хотя вряд ли проблема была снаружи. Очевидно, какой-то участок зрительной коры недополучал кислород. Я невольно прижал ладонь к груди, пальцы нащупали пуговицы рубашки. Жарко. Безумно жарко. — Кристина, будьте добры, откройте, пожалуйста, окошко, — произнёс я, но язык уже был неповоротлив. Она встала, скрипнула рамой, но поток свежего воздуха, хлынувший в аудиторию, не принёс облегчения. Наоборот, от этого сквозняка, качнуло только сильнее. Я расстегнул верхнюю пуговицу, потом вторую. Воротник душил. — Темп… Так вот, это я о ваших будущих пациентах с манией и депрессией, — слова выходили смазанными, но я заставлял свой голос работать. — Ускорение мышления, тахифрения… ассоциативный галоп: мысль опережает возможность её вербализации, на смену продуктивной сверхактивности приходит «скачка идей». Расползающаяся геометрия аудитории… Я должен был договорить. Я обязан был довести эту мысль до логического завершения, хотя мои собственные ассоциативные связи предательски начинали рваться. — …«fuga idearum», когда случайные логические зазоры заполняются созвучиями или созерцанием внешних объектов — так называемые «реакции отвлечения». Диаметральная противоположность — брадифрения… Вот оно. Слово, на котором моё собственное мышление споткнулось. Язык, только что разогнавшийся, пытаясь описать тахифрению, теперь налился чугуном. Я с усилием выталкивал из себя слоги, как человек, бредущий по пояс в болоте. — Вязкое… тугоподвижное мышление… Характерно для… эпилептоидного круга… и… тяжёлых… Темнота накрывала волнами. Учебная комната вращалась вокруг собственной оси, сворачиваясь в воронку, в центре которой стоял я и видел, как призраки предметов окончательно отделились от своих оригиналов, пустившись в медленный танец. — Константин Викторович, Вам плохо? — спросил Артём. Лица ребят распались на бледные маски, смотревшие на меня в недоумении. Я не договорил «органических поражений». Просто не смог. Слоги превратились в нечленораздельный, влажный шёпот, похожий на хрип. Пол ударил меня в колени с какой-то неожиданной, костоломной силой. Я успел заметить, как неестественно, карикатурно близко оказались мои глаза к больничному линолеуму, по которому растекалась мелкая сеть трещин. Последним осознанным восприятием был острый, пронзительный, наполненный паникой вскрик Кристины. — Константин Викторович! — и тут же, ещё громче, на грани истерики. — Позовите Елену Михайловну кто-нибудь! Я хотел попросить не поднимать панику, сказать, что это просто духота. Но губы больше не подчинялись. Они только слабо дрогнули, выпуская в пространство последний, бессмысленный выдох. А потом пришла пустота. В которой не было места ни тахифрении, ни брадифрении, ни даже мне.