Глава 24. Врач – и точка

Первое, что вернулось ко мне, — ощущение собственного тела, перевёрнутого в пространстве. Точнее, не всего тела, а только ног. Они были неестественно высоко, где-то над головой, и от этого казались чужими, набитыми ватой. Я чувствовал жёсткое сиденье стула под икрами, холод линолеума, пробирающий сквозь халат, и мелкую дрожь. Затылок гудел гулкой, вязкой болью. Глаза открывать не хотелось. Веки были неподъёмны, будто сшиты друг с другом нитью. Но слух уже включился: вокруг меня кипела суета, многоголосая, тревожная. — Давление ему уже измеряли? — командовала Елена Михайловна, стуча каблуками. Ближе, дальше, снова ближе, — Так, поднимите ему ноги ещё. Илюша, подержи стул, отойди отсюда. Дайте воздух человеку. И почти сразу же — холодные брызги на лицо. Мелкая, водяная пыль, оседающая на лбу, щеках, губах. Капли стекали по вискам, попадали в уши. И вдруг, словно кто-то подкрутил в микроскопе линзу, всё вокруг мгновенно приобрело резкость. Я разлепил глаза. Сначала опять размытое пятно, а потом чёткая картинка: надо мной, закрывая собою потолок, склонилась Лена. За её плечом маячил Артём. Кристина — сама с мокрыми ресницами — успокаивала Аню, которая, судя по всему, была близка к панической атаке. Илья держал стул с моими ногами, как солдат пост. Я попытался приподнять голову, но это было ошибкой. Перед глазами снова поплыло, а висок прострелило. Я вскинул руку, приложил пальцы к правой брови и тут же нащупал липкое, тёплое. Отнял, поднёс их к глазам… Кровь на подушечках. Яркая, ещё влажная, не успевшая свернуться. Видимо, зацепил лицом край доски, пока падал. — Так, коллеги, теперь выходим, — сказала Лена, бросив быстрый взгляд на мои окровавленные фаланги. — Быстренько-быстренько. И дверку прикрываем. Ждите в коридоре, я к вам выйду, котятки. Я слышал, как удаляются шаги, как скрипнула дверь и неслышно закрылась. Топот стих. Лена опустилась на колени рядом со мной, шурша тканью. Она стянула с себя халат и, свернув его в несколько слоёв, аккуратно приподняла мою голову и положила под затылок. Ткань ещё хранила запах её цветочных духов. Семнадцать лет она их не меняла — уже почти нейро-лингвистический якорь безопасности. Теперь она держала в руке бумажную салфетку, смоченную водой из бутылки и осторожно прикладывала её к моей рассечённой брови. Я знал, что она злится. Злится и боится — два чувства, которые Лена переносила хуже всего. — Ну ты мне и поднял уровень кортизола, — произнесла она наконец. — Я думала, у меня сердце встанет. Ну-ка говори мне без всяких своих штучек, что у тебя с сознанием? По Глазго. Я попытался улыбнуться, но губы слушались плохо. — Пятнадцать баллов. Отпускает, Лен… Честно, уже лучше, — пробормотал я. — Я могу продолжить. Там ребята ждут, я не хочу лекцию обрывать на трети рассказанного. Лена резко выдохнула — в этом было столько профессионального негодования, что я сам занервничал. — Ты слышишь себя вообще?! У тебя критики нет! Как у шизофреника в психозе, Костя! Вообще напрочь. Ты пять минут назад тут валялся в обмороке, а теперь «я могу продолжить», — передразнила она. — Это шикарно, честное слово. Просто очаровательно. Салфетка в её руке уже пропиталась кровью, и Лена полезла за новой в карман. — У меня гемоглобин низкий, — виновато произнёс я. — Железо капают, всё нормально. Это просто духота была, Лен. Ну правда. Я попытался приподняться на локтях — осторожно, медленно, давая телу привыкнуть к вертикали. Ладонь Лены легла мне на грудь и почти без усилия, но с непререкаемостью, вернула меня на место. — Лежи, тебе говорят, — с нажимом повысила голос заведующая. А потом чуть мягче добавила. — Котик, я волнуюсь. Ты меня знаешь, я не из пугливых. Но ординаторы вообще в панике. Анютка вон с какой-то вегетативной реакцией вышла. Ты видел её лицо? Вот ты как им это объяснишь? Духотой? Возразить было нечего, поэтому я молчал. Лена вздохнула, убрала салфетку и теперь просто сидела со мной на корточках, уперев руки в колени. — Я сейчас Лерочке позвоню, чтобы она тебя забрала, — решила Лена вслух. — Не надо Лерочке, — вырвалось из меня быстрее, чем я успел обдумать ответ. — Это ещё почему? — тихо спросила заведующая. — Потому что Лера вчера, — начал я обстоятельно, — и так слишком много переживала. У неё на носу неврастения от такого мужа. Мне потом придётся ей транквилизаторы назначать, Лен… — я прикрыл глаза. — Она и так на меня, как на покойника, смотрит. Осталось только дату выбрать на надгробии. Рука Лены легла мне на плечо в знак поддержки. — Давай я у тебя просто в кабинете полежу, — предложил я. — На диване полчаса. А ординаторам надо сказать, что давление упало. Это не ложь, это, в конце концов, действительно так. Имеем право. Желваки на скулах Лены заиграли резче, и я понял, что она прокручивает этот вариант, взвешивает риски, как она обычно делает на все мои сомнительные планы на грани врачебной этики. — Не нравится мне это всё. Очень не нравится, — вздохнула она. — Леночка, я если сейчас уйду, то они ещё сильнее испугаются. По твоей же логике, — заговорил я, глядя в потолок. — И тогда низкий гемоглобин и низкое давление — это уже отговорки для чего-то более страшного. В их глазах я должен буду лежать дома, смотреть телевизор и ждать, когда Вельнивецкий мне предложит платиной налысо побриться по второму кругу. Лена выдохнула через нос, и я понял, что победил. Не переубедил, конечно — её невозможно было заболтать, — но заставил принять мои правила игры. Она встала, отряхнула колени от невидимой пыли и бросила на меня укоризненный взгляд, в котором читалось: «Я тебя убью когда-нибудь». — Ты невыносимый, — заключила Лена. Хотя в этом слове было что-то очень близкое к «любимый». — Ладно. Но если у тебя снова закружится голова, клянусь, я вызову реаниматологов прямо в аудиторию, и мне будет плевать на твои педагогические принципы. Она вышла в коридор, обращаясь к ординаторам. — Коллеги, у Константина Викторовича упало давление. Ничего страшного, просто переутомился. Илюша, подойди на минутку. Поможешь мне сейчас. И вот Илья уже стоял в дверном проёме. Я поднялся сам. Опираясь сначала на локоть, потом на колено, затем уже стоял в полный рост. Илья держал меня под руку скорее для проформы — я действительно справлялся. Лена просто надавила на него со своим «подстраховать надо». — Константин Викторович, может, Вам водички ещё? — тихо спросил он, пока мы шли по коридору. — Нет, спасибо, всё хорошо, — ответил я. Лена раздражённо цокнула языком, и мы вошли в её кабинет. — Садись на диван, — она кивнула мне в сторону стены. — Илья, спасибо тебе. Скажи остальным, что у нас перерыв тридцать-сорок минут. Пусть прогуляются, кофеёчку, чаёчку попьют. Как только Константин Викторович в норму придёт, — она осуждающе посмотрела на меня, — я вас позову. Илья согласился и вышел, притворив за собой дверь. Лена тут же подошла к шкафчику, достала старенький, механический тонометр с грушей и циферблатом, а потом жестом приказала мне закатать рукав. — Давай посмотрим, что там у тебя с давлением, герой-любовник. Я подчинился, манжета обхватила предплечье до лёгкого онемения. Лена вставила в уши фонендоскоп, накачала воздух и начала прислушиваться к тонам Короткова. Потом спустила манжету. — Восемьдесят на пятьдесят. Она не сказала больше ни слова, подошла к двери, проверив, хорошо ли закрыта. Вернулась обратно и процедила сквозь зубы: — Да твою ж мать, Костя… Она взяла меня за плечи и грубо уложила обратно. Ноги снова оказались закинуты на спинку дивана, кроксы с черепами мгновенно слетели со ступней. — Двадцать минут, — сказала она. — Двадцать минут ты лежишь, как приличный гипотоник, и не шевелишься! А я пока поработаю. Она яростно пересела за стол, пододвинула к себе клавиатуру, и в кабинете зазвучал стук клавиш. Я лежал и смотрел в потолок, потом даже чуть-чуть вздремнул. Лена успела кому-то позвонить, обсудила перенос комиссии на среду. Потом по мобильному договорилась о графике дежурств с администрацией. Через некоторое время она снова подошла, молча обернула манжету вокруг плеча. Я присел, а она накачала воздух, задержав дыхание. — Сто десять на семьдесят, — объявила заведующая с облегчением. — Лучше, но не обольщайся. Я приподнялся. Лена протянула мне зеркало, которое достала из своего ящика. — Полюбуйся, красавчик. Ну да, глубокая ссадина над правой бровью. — До свадьбы заживёт, — отшутился я. — Шрамы украшают мужчину. Лена закатила глаза. — Лекцию сидя читаешь, — она очень убедительно пригрозила мне кулаком. — Не обсуждается. — Договорились, — хихикнул я. — Сидя. — Не смешно совсем, — она тоже улыбнулась. — Я пойду скажу твоим детям, что их препод в строю. А ты пока попей водички, ради Бога. Она вышла, я налил воды из её чайника и выпил по приказу начальства. Лекция должна быть дочитана.

***

Когда я зашёл в аудиторию, ординаторы сидели тихо, несмотря на то, что обычно они шумят. Я опустился на стул перед преподавательским столом, беря в руки пульт от проектора. — Константин Викторович, что произошло? — выпалил Артём, и острый локоть Кристины тут же безжалостно врезался ему в бок. Рыжий охнул и заткнулся, потирая ушибленное место. — Спасибо за ваше терпение, коллеги, — сказал я, делая вид, что не заметил их драку. — У меня немного упало давление, но сейчас всё под контролем. Давайте продолжим. Кажется, никто не поверил, но я всё равно принялся рассказывать с того места, на котором остановился. Говорил, наверное, на автопилоте. Материал был обкатанным. Я часто разговаривал о расстройствах мышления с Лерой и коллегами, поэтому смог бы прочитать его даже в бреду. Что, впрочем, я, кажется, и сделал сейчас. Закончив теоретическую часть, я потянулся к свежим историям болезней, которые сегодня утром отнесли на пост, а Лена подогнала мне их сюда для клинических разборов ещё до моего появления в отделении. Я открыл одну картонную папку с тесёмками и начал зачитывать им анамнез. — Пациентка Станислава, шестнадцать лет, — начал я, пробегаясь по строчкам чуть вперёд. — Госпитализирована из ПНД после осмотра для получения справки в медицинский колледж. Я сделал паузу, потому что губы сами собой тронула усмешка. — Коллеги, тут всё серьёзно. Пациентка — медик. Очень тяжело лечится. Ординаторы нервно хихикнули. — Самоповреждающее поведение, порезы предплечий. Неоднократно вызывала рвоту с целью коррекции веса, — я пролистывал страницы, выхватывая ключевое. Глаза уже уставали, буквы норовили расплыться, но я не позволял себе сбавить темп. — Так, ла-ла-ла… Патопсихологическое заключение… так… Перевернул страницу. — Отмечает частые вспышки агрессии, чувство пустоты и одиночества, — я закрыл папку и встал. — Пойдёмте, коллеги. Гиппократу я, конечно, не давал, но, как и он, считаю, что медицину нужно изучать у постели больного. После этого высказывания у ребят на лице отразился культурный шок. Но потом они расслабились, поняли, наконец, что всё со мной нормально, и мы вышли вместе в коридор. Я прошёл в палату, оставляя ординаторов около сестринского поста, чтобы взять у девочки согласие на беседу. Позвал её по имени, и, когда она откликнулась, подошёл к кровати. — Станислава, здравствуй. Меня зовут Константин Викторович, я врач-психиатр, — я понизил голос, чтобы он звучал мягче и доверительнее. — Мы с коллегами хотели бы с тобой поговорить. Это часть их обучения. Они молодые врачи, и твой опыт, твоя история — бесценны для их клинической практики. В будущем они смогут помогать другим пациентам, и ты способна поучаствовать в обучении специалистов на своём примере. Она молча смотрела на меня, прежде чем пропустить усмешку. Взгляд её затем метнулся к палатной арке, где сгрудились ординаторы, и тихо сказала: — Ну, не знаю… Их, много и… они будут задавать вопросы. — Да, коллеги могут задавать вопросы, но только если ты им разрешишь, — спокойно ответил я. — Всё, что ты скажешь, останется строго между нами. Диалог конфиденциален, и ты имеешь полное право отказаться. Если тебе так будет более комфортно, то по секрету скажу, что ты среди нас всех главная. Можешь в любой момент прервать диалог, и с тобой останусь только я, а коллеги покинут кабинет. Договорились? Девочка была согласна, в её глазах даже промелькнул интерес. Вопреки общественным стереотипам, что в психушках каждый день одно сплошное веселье, это на самом деле было не так. Как правило, наши пациенты, попадая в больницу, изволят мучительно скучать — и это, к несчастью, неопровержимый факт. Я завёл пациентку в кабинет, усадил в кресло и прикрыл дверь. Располагаясь напротив, я заметил, что она нервничает — теребит край толстовки. Дал ей паузу. Пусть осмотрится и привыкнет к количеству глаз. — Станислава, это мои коллеги. Каждый день их вижу, они вроде не страшные, — сказал я, чтобы чуть-чуть разрядить обстановку. Пациентка усмехнулась вновь. — Так вот, они пока просто послушают нас, но потом, с твоего позволения, могут задать дополнительные вопросы. Если на какие-то ты отвечать не захочешь при всех, это нормально. Вы с доктором потом это обсудите лично, в том случае, если это будет важно для твоего лечения. Я вдохнул побольше воздуха, чтобы продолжить фразу без запинок. Уже почти и не замечал, что постоянно прерываю фразы короткими вдохами, потому что так уже происходит семь лет подряд. Все те, с кем я общаюсь, тоже вряд ли придают этому значение. Но в особенно ответственные моменты я знал, что нужно просто поглубже дышать перед тем, как что-то сказать, — и тогда всё будет нормально. — Итак, ты в нашем центре уже примерно полторы недели находишься, верно? Расскажи нам, пожалуйста, что с тобой произошло перед госпитализацией и как ты себя сейчас чувствуешь, получая лечение? Станислава подняла на меня глаза, приостанавливая нервное перебирание ткани. — Я в медицинский колледж поступала. Хочу быть патологоанатомом в будущем, потом в университет пойду, — ответила она. Таких пациентов у нас, на самом деле, было очень много. Чуть ли не каждый десятый хотел в медицинский и на патологоанатома. Я уже оценивал это как отдельный диагностический критерий за годы практики. — Пришла в ПНД для получения справки, а меня прямо из диспансера скорая помощь увезла. — Ясно, — кивнул я. — А почему, как ты думаешь, они приняли решение вызвать скорую помощь? Были какие-то объективные показания к госпитализации? — Да руки они мои увидели, — Станислава отвела взгляд в сторону решётчатого окна. — Начали мне задавать вопросы, зачем я это сделала, почему… Сказали, что сейчас недобровольно меня в психушку положат, а потом, до приезда бригады, читали нотации о том, как это некрасиво, и что мальчики меня такую замуж не возьмут. За моей спиной тут же напряглась атмосфера — коллеги осуждающе заёрзали на подоконнике и стульях. — Наверное, ты сильно перенервничала в такой душной компании, — улыбнулся я уголком губ. — Скажу по опыту, что шрамы на выбор партнёра никак не влияют, если человек способен к принятию и любви. Ты уж меня прости, но я тоже вынужден спросить тебя, по какой причине ты наносишь себе повреждения. — Я так прихожу в чувства, — выдохнула пациентка. — Иногда мне кажется, что всё это не по-настоящему, что я какая-то неправильная. Да и я, бывает, на близких сильно срываюсь. Порезы помогают справиться с чувством вины. Я отметил, что для пограничной пациентки она достаточно неплохо рефлексирует. Это означало, что личностная деформация на самом деле не такая глубокая, как мне показалось изначально. — Хорошо, я понял, — ответил я с максимально нейтральной интонацией. — А что насчёт динамики твоего состояния? Ты у нас принимаешь карбамазепин, так? Вот что-то поменялось с момента поступления в наш центр? — Мне тут не нравится. Меня забрали невовремя и насильно. Я не больная, — она отчеканила это с вызовом, но потом сбавила тон. — Единственное изменение в том, что я реже испытываю гнев. Но это только потому, что я живу здесь не с родителями, а как в детском лагере, по расписанию. — Ладно, Станислава. Скажи нам, пожалуйста, есть что-то в твоём состоянии, что бы ты хотела исправить? Может быть, у тебя есть жалобы? — Я чувствую себя одинокой, даже если вокруг меня много других людей. Я могу общаться с подругой, например, но в моменте мне становится очень пусто. Ну и, конечно, вспышки агрессии мешают. Со стороны они выглядят вообще как беспричинные, — сказала девочка. — Спасибо, что делишься, — ответил я. Амбивалентность в её высказываниях прослеживалась, но, опять же, поразительно компенсированная высокой осознанностью. И тут оно опять накатило. Кашель — сухой, рвущийся из самой глубины грудной клетки, — подступил внезапно. Я прикрыл рот ладонью, сжимая челюсти, стараясь заглушить звук, превратить судорожный выдох в обычное покашливание. — Что-то ещё, Станислава? Это все твои жалобы? — я достаточно быстро привёл себя в порядок. Девочка сжала губы. Было видно, как она борется с собой. — Давай я немного тебе помогу, хорошо? — аккуратно предложил я. — Что насчёт твоего пищевого поведения? Или это не жалоба в твоём понимании? — Не жалоба. Я уже почти не вызываю рвоту. Точнее, я это гораздо реже делаю, — девочка потупила взгляд. — Когда в последний раз? — В первом… отделении. Там камер не было в туалете, — выпалила она. — Но это был разовый случай. До этого я не вызывала рвоту три недели. Я просто хочу похудеть, а медсёстры меня заставляли есть все порции после того, как я отказывалась два дня от еды. И сидели надо мной, пока не съем! Я прям чувствовала, как меня распирает, что я ещё могла сделать? — У тебя есть цифра, до которой ты планируешь худеть? — я снова открыл историю болезни, перелистывая ближе к началу. — Тебя в приёмном отделении взвешивали. По ИМТ вес в норме. С точки зрения, скажем, медицины… тебе худеть незачем. — Я знаю, — упрямо отрезала она. — Но я бы хотела пятьдесят или сорок девять. Я быстро прикинул в уме формулу. Её рост, её нынешний вес, желаемые цифры. Картина вырисовывалась нерадостная. — А какова вероятность, — осторожно начал я, — что ты не захочешь остановиться на сорока девяти? Захочешь ли ты сорок пять, когда сбросишь вес в конечном итоге? Чисто теоретически. Станислава не ответила. Но молчание было красноречиво. Я не стал домучивать её — лишь коротко кивнул, принимая этот безмолвный ответ. — Так, понятно. Суицидальные мысли были у тебя или, может быть, есть на данный момент? — Бывают периодически. Но попыток не было, — сказала она чуть громче, словно это добавление громкости могло убедить нас в её стабильности. — Скажи мне, пожалуйста, ты принимала ещё какие-нибудь лекарственные средства длительно? У врачей-специалистов детских ты не наблюдаешься по поводу хронических заболеваний? — Нет, не наблюдаюсь. Но я до госпитализации пила противозачаточные таблетки. Мне подруга их отдавала. Ей гинеколог выписал, а мне стыдно маме сказать, что я живу половой жизнью, — тут она заговорила быстрее, глотая окончания. — Только Вы ей не рассказывайте, ладно? Я от врача приёмного отделения тоже это скрыла, потому что мама приехала с работы, когда меня сюда привезли, и прям там в коридоре сидела. Я боялась, что она услышит. Я нахмурился. Не осуждающе — скорее, с профессиональной озабоченностью. — Станислава, у меня нет цели тебя осудить и доложить обо всём твоей маме. Но тебе лучше пользоваться барьерным методом контрацепции. С карбамазепином большинство оральных контрацептивов не сочетаются. Это может быть опасно для твоего здоровья. Давай мы с тобой договоримся, что, когда тебя выпишут, ты не будешь просить у своей подруги эти таблетки, — чуть строже произнёс я. — Ты не помнишь, как именно назывались эти лекарственные средства? — Вроде «Джес», — пожала плечами девочка. — Но я точно не помню. — Ладно, Станислава. Пообещай, что не будешь их пить. Если тебе нужны какие-то таблетки, лучше напрямую обращаться к педиатру по месту жительства. С пятнадцати лет подростки могут ходить к доктору без сопровождения родителей и принимать решения относительно своего здоровья, — я снова откашлялся, но на этот раз легче. — Подруги не могут учесть всех лекарственных взаимодействий, и самолечение может быть опасно. Я обернулся к ординаторам. — Коллеги, есть какие-то вопросы у вас к пациентке? На девочку тут же посыпался град уточнений. Пациентка стойко выдержала этот акт врачебного терроризма, и я передал её историю болезни Анне. Они выразили обоюдное согласие на сотрудничество под моим контролем. Потом я отвёл Станиславу в палату. Проводил до кровати, проследил, чтобы она легла, и поблагодарил за смелость. Когда мы вернулись с ординаторами обратно, а они расселись по местам, я прикрыл в аудиторию дверь. — Итак, коллеги, каков ваш диагноз? — Пограничное расстройство личности, — хором ответили они. Я усмехнулся и опёрся рукой о стол. — Формально — да. Но есть нюанс. До восемнадцати лет подросткам не ставят эмоционально-неустойчивое расстройство личности. Это чистой воды бюрократия. Запомните для своих будущих заключений, что мы пишем «смешанное расстройство эмоций и поведения», а в уме держим ПРЛ. Когда взрослый психиатр видит это послание от детского, он понимает, что мы хотели ему негласно передать. Я прошёлся по основным симптомам. Аффективная неустойчивость, диффузная идентичность, саморазрушительное поведение — порезы, индуцированная рвота. — Самоповреждения и очистительные паттерны — не суицидальные эквиваленты, важно понимать. Это у пациентки, скорее, дезадаптивные копинг-стратегии, направленные на купирование диссоциации. Компенсаторный контроль над телом. Слышите разницу? Она не хочет умереть, она хочет почувствовать, что она хоть чем-то управляет в своей жизни. Я прищурился, поднял вверх указательный палец, чтобы привлечь их внимание, и сказал: — Теперь вопрос на засыпку. Почему я рекомендовал пациентке прекратить приём «Джес»? Почему я так подробно остановился на этом? Затем принялся терпеливо ждать, когда коллеги подумают. Илья сморщился, Кристина сидела тихо, явно давая другим шанс ответить. Я её не трогал — и так был уверен в том, что она знает. Анна стеснялась, нервничала, а Артём, разумеется, даже не догадывался, в чём суть проблемы. Но именно он первый подал голос. — Какая разница, Константин Викторович? — он откинулся на спинку стула, и рыжие вихры взметнулись. — Это же гинекология, а не психиатрия. Нам-то что с того, как ребёнок предохраняется? Или как он прыщи свои лечит. Я медленно повернулся к нему. Хорошее, шутливое настроение мгновенно сменилось на что-то холодное, острое и яростное. Вместо педагогического нейтралитета на поверхность начала подниматься злобная усталость, которая сидела во мне со вчерашнего дня, как инфицированная заноза. — Коллега, — строго начал я, — карбамазепин — это мощный индуктор CYP3A4. Он ускоряет метаболизм эстрогенов. Через три недели такой комбинации препаратов пациентка получит нежелательную беременность в шестнадцать лет и профузное маточное кровотечение. А потом, если выживет, жалобу на отделение с матерью напишет. Молодец психиатр. Не полез в гинекологию и лечение прыщей, — съязвил я. Я сам был в шоке от себя и до конца не понимал, почему я говорю такие обидные вещи своим ученикам. Артём нахмурился. Я видел, как в нём борются остатки студенческой бравады и зарождающееся понимание, что он сморозил чушь. — Но сейчас же она этот «Джес» не пьёт? Мы лечим её расстройство личности, а неназначенные препараты она в больнице принять не сможет. По-моему, всё нормально. — Во-первых, мы лечим не расстройство личности, а его декомпенсацию, — я опёрся ладонями на кафедру, подаваясь вперёд, и она скрипнула под моим напором. — А, во-вторых, как Вы можете гарантировать, что после выписки добрая подружка не поделится с ней «волшебными таблетками» снова? Или что ребёнок не купит другие таблетки, наслушавшись советов в интернете. Нужно обязательно проводить дополнительную профилактическую работу, чтобы пациентка это усвоила. И, чтобы Вы усвоили… — Но мы ведь психиатры… — перебил он меня, и тут я взорвался. Я вышел в центр аудитории, скрестив на груди руки. Во мне кипела такая разрушительная дисфория, что, кажется, где-то на затылке уже начинал подгорать огонёк адского пламени. — Коллега, Вы прежде всего не врач-специалист. Вы — врач. И точка, — процедил я. Глуше, опаснее. — Ситуация. Вопрос ко всем. Сердце заколотилось чаще, чем должно было. Где-то под рёбрами уже знакомо заворочался тупой, грызущий страх. Четыре пары глаз. Четыре будущих врача, которые пришли сюда прятаться за узкой специализацией, как за щитом. Как будто «психиатр» — это индульгенция, разрешающая забыть всё остальное. Но именно такое убеждение — ничто иное, как профессиональная ересь. — Вы зашли в аптеку, а перед вами на полу распластался пациент. Я закрыл глаза, но тут же пожалел об этом. Перед внутренним взором вспыхнула та самая картина. Лужица моих слёз на кафельном полу, собственный вой, который я не мог контролировать. Фармацевт с усиками, обновляющий систему с электронной рецептурой. И Лера, плачущая от ужаса, что её муж с разорванной метастазами грудью, умирает прямо здесь, и никому, кроме неё, нет до этого дела. — Он теряет сознание от боли, плачет, воет так, что у фармацевта закладывает уши. Рядом его супруга, которая кричит, что у пациента терминальная стадия рака, но система зависла, и электронный рецепт от онколога не прогружается. Давление шестьдесят на сорок. Брадикардия, болевой шок. Клиническая смерть наступит через три минуты. Ваши действия? Предположим, укладка со всеми препаратами у вас с собой. И тут, кажется, они ощутили присутствие смерти прямо в этой учебной комнате. Но до сознательного уровня ещё не дошло, что этот пациент сейчас стоит перед ними в буквальном смысле этого слова. Только Кристина отвела взгляд в страшном, невыносимом понимании. — Вызвать скорую… — пробормотал Артём. — Скорая в пробке! — хрипло отрезал я. — Время пошло, доктора! — Поза Тренделенбурга, добутамин, — неуверенно сказала Анна. — Какой добутамин? Он расширит сосуды! — я уже не играл. Учебная сценка превратилась в экзистенциальный крик, в экзорцизм иллюзии врачебного всемогущества. — Сердце не компенсирует! Я стоял перед ними — человек, у которого вчера на границе сознания билась единственная мысль: «Господи, пусть это закончится. Я больше не могу». — Бисопролол? — в панике попытался угадать Артём. — Вы его убьёте! — рявкнул я, хлопая раскрытой ладонью по столу. — Всё! Пока вы гадали, время вышло. Остановка! Ни пульса, ни давления. Техника СЛР, быстро-быстро, давайте! Кристина, Вы что будете делать? Взгляды устремились на неё, и она спокойно поднялась над партой. — Непрямой массаж сердца. Соотношение компрессий и вдохов — тридцать к двум, частота — сто-сто двадцать в минуту, глубина — пять-шесть сантиметров, — она смотрела прямо на меня, отчеканивая правила спокойно и верно, но в её голосе мне слышалось что-то очень личное. — Обеспечиваем венозный доступ, вводим кубитальный катетер. Морфин противопоказан — он вызовет гистаминовую вазодилатацию. Кетамин, инфузия кристаллоидов. Двести миллилитров раствора Рингера. Атропин, норадреналин капельно с первых минут. Молитвенное молчание воцарилось снова. Моя бывшая пациентка теперь была единственной из всех, кто смог бы меня спасти. Кто смог бы ввести кетамин из условной укладки и не дать мне остановиться на той проклятой табуретке. Где-то под рёбрами снова заворочалась боль, я достал из кармана блистер с фентанилом и сунул таблетку под язык, присаживаясь на стул. Как бы по-наркомански это не звучало, но я принял его не столько из-за боли… мне не хотелось дать себе разочароваться в них окончательно. Забыться, раствориться в опиоидном помрачении, не чувствовать себя чудовищем. — Да, — выдохнул я, роняя голову на ладонь. — Хорошая работа, Кристина Александровна, — я взял себя в руки и заставил договорить. — Артёму двойка. После таких высказываний психиатров в профессиональном сообществе за врачей не считают. Нужно знать и уметь, — я повысил голос, — оказывать помощь абсолютно любому человеку в экстренной ситуации, который в ней нуждается. Я перевёл дыхание, лёгкие снова начали сдавать, и воздух через них теперь проходил с присвистом. — Конечно, — чуть тише продолжил я, — ситуация выдуманная. Пациенты в аптеках не так часто умирают от нейрогенного шока. А, даже если и умирают, то никто из нас не носит с собой наркотические анальгетики специально для них. Но вы все, — голос налился сталью, — врачи. И базовую СЛР должны уметь делать. Как минимум. Артём вжался в стул, словно желая исчезнуть и раствориться в воздухе, вместе со своим позором. — Занятие окончено, коллеги. К понедельнику жду от Артёма эссе о важности клинической фармакологии в общей врачебной практике. Все свободны. Как же отчаянно они зашуршали тетрадями и вещами, а затем буквально выбежали из аудитории. И я остался один, будто придавленный тяжёлым грузом вины перед ними. Но… узкая специализация — бич и гордость современной медицины, которые дают право не лезть в то, что не поддаётся специфической верификации. Лечить нужно человека, видеть личность за каждым клиническим случаем. А разделять пациента на теплокровные куски и оставлять себе самый бесплотный — химию мозга — слишком легко. Прячась за гордое звание психиатра, нельзя переставать быть просто врачом. Нельзя калечить людей равнодушием, завёрнутым в красивый протокол лечения. Мы боимся пересекать границы специальностей, потому что так удобно и безопасно. Мы говорим: «Это не моё, это их», — и умываем руки, отправляя человека обратно в круг, где его тело будут лечить отдельно от головы, а голову отдельно от тела. Однако, если врач не возьмёт на себя груз сострадания, если не попытается пробиться сквозь шизофазию терминов к живому крику — он станет соучастником смерти. С таким отношением каждый из нас рискует остаться наедине с трупом больного. Потому что безразличие — это яд, который мы вносим латинскими буквами в рецептурный бланк, даже не прикасаясь к перу.