Глава 25. Достойный эндшпиль

По дороге к центру рентгенорадиологии меня донимали ритуальщики. В нормальном состоянии я бы может быть ещё и согласился на их «пакет услуг» и так далее, но я был зол. Настолько зол, что досталось даже мёртвой матери. Её участь была предрешена — кремация и общий колумбарий. Минимальная стоимость, минимальные усилия с моей стороны, безвестный прах средь праха остальных невостребованных тел. Я вышел из машины и поплёлся к воротам центра, замечая у входа кучку курящих санитаров. Мельком остановил на них взгляд, вспоминая, как на практике первого курса в этой же больнице мы курили с медсёстрами на чердаке оперблока. Я не помнил имени той медсестры, которая взялась за меня в первый день практики, чтобы объяснить мои обязанности, но зато помнил, как она вечно звала меня курить вместе после окончания операций. Это так смешно и так горько осознавать сейчас… Медперсонал, боровшийся с онкологией каждый день, устроил нелегальную курилку прямо над операционными, где они ни раз удаляли пациентам уничтоженные раком лёгкие. Мог ли бы я подумать хоть раз о том, с чем мне придётся попрощаться через двадцать лет, когда в восьмом классе поджигал очередную сигарету за территорией школы на большой перемене? Возможно когда-то меня посещали мысли о том, что это вредно, но я тут же говорил себе, что заслуживаю лишь смерти, а после с хрустом тушил окурок о запястье, чтобы напомнить этому мерзавцу, где его подлинное место в этом аду. Выходит, вся моя жизнь — это история о долгом, изнурительном бегстве от боли, которая в итоге настигла меня в той форме, против которой больше нет защиты? Медленный суицид, растянутый во времени, самый доступный анальгетик и способ самонаказания… сделали своё дело. Неудачный прыжок под поезд в двадцать шесть лет в момент очередного тяжёлого депрессивного эпизода казался громким и драматичным, но тихий уход через курение завершился абсолютным успехом. Роман Игоревич спас меня от шага с перрона, но был не в силах спасти от меня самого. Стоит признать, врачи не всесильные Боги, а шрамы, оставленные ими на моём теле, чтобы продлить жизнь, мирно соседствуют со шрамами, которые я нанёс себе, чтобы сократить её. Я доехал до нужного этажа на лифте и медленно зашагал к кабинету Вельнивецкого. Постучался в закрытую дверь, заглядывая внутрь. Он сидел за столом один, печатая записи на компьютере, громко щёлкая по клавишам. — Костя, привет, — сказал он, не отрываясь от монитора. — Садись. Только три минуты подожди. — Добрый день, Виталий Сергеевич, — ответил я, снимая с плеча сумку и устраиваясь напротив него. Когда Вельнивецкий наконец допечатал и взял в руки мышь, он выглянул на меня из-за экрана, и с его лица окончательно сошла фирменная полуулыбка. Онколог не стал ходить вокруг да около. Без предисловий, давая мне понять, что светские беседы закончились, спросил: — Скажи мне, ты как питаешься? И что у тебя с бровью? Я нервно усмехнулся. Знал ведь, к чему клонит с вопросом о питании. Я вижу себя в зеркале каждый день. Слово «кахексия» звучит как имя древнегреческой Богини, а выглядит, как медленное исчезновение. И я настолько сильно этого стеснялся, что мне легче было пошутить про метастазы в мозг, чем признать, что моё тело больше не может держать форму. — Да, было дело, — я махнул рукой и прикрыл бровь пальцами. — Упал в обморок перед студентами. Ординаторы, знаете ли, впечатлительные пошли. Но я всегда мечтал о модном шраме. Он ждал. Я выдохнул и нехотя добавил, кивнув на своё тело, как на бракованный товар: — Настолько заметно, да? — Ладно, чуть позже, — ответил Вельнивецкий, замечая мой сильный дискомфорт. — Сейчас меня больше интересует вчерашний эпизод в аптеке. И я рассказал. Ох, я рассказал ему эту одиссею абсурда. О том, как поехал на метро, потому что такси — это деньги, а умирать, знаете ли, удовольствие недешёвое. О том, как в душном вагоне боль начала нарастать. О том, как я терпел, потому что утром наклеил пластырь, и мысль о дополнительной дозе вызывала у меня почти физический страх… не за себя. За свою печень. Боялся, что она взбунтуется и довёл себя до прорыва. Герой, мать его, нашего времени. А потом про кота — пушистого триггера апокалипсиса. Четыре ампулы морфина — вдребезги. И бюрократ фармацевт… цербер с журналом учёта. Виталий Сергеевич выслушал это молча, а потом, не сдержавшись, выматерился. Смачно, со вкусом, от души. Он прикрыл лицо, но быстро взял себя в руки, и спросил уже деловым тоном: — Как одышка после первых фракций? — Есть, — честно ответил я. — Видимо, обструкция небольшая. Дышать тяжело. — Если нужно, я сделаю запрос на кислородный концентратор, — сказал Вельнивецкий. — Или можем протитровать морфин. — Виталий Сергеевич, Вы хотите превратить меня в наркологический склад? Мне кажется, нужно что-то делать с обструкцией, а не с дыхательным центром. Он не обиделся. Понял, что в такой ситуации это единственно доступная мне форма вежливости. Просто пробубнил: «Хорошо, сейчас посмотрим» — и снова зашуршал страницами моей карты, толстой, как «Война и Мир». — Скажи мне, что там с работой твоей, — заговорил онколог, чтобы заполнить паузу. — Я надеюсь, ты себя не загоняешь окончательно. Иначе нам придётся пересмотреть вопрос с госпитализацией ещё раз. — Поверьте, я могу представить, какой у Вас поток раковых больных. В федеральном центре на Каширской сейчас пациентов с дренажами выписывают, чтобы оборот койки увеличить, а койко-дни уменьшить, — я облокотился на спинку стула, чтобы сэкономить побольше сил. — Это у нас, в детских психушках, пациентов по полтора месяца держат в среднем. Во взрослых психиатрических больницах до двух-трёх недель чисто психоз купировать. Стационарные койки стоят дорого, никто не хочет заниматься финансированием, а онкологический паллиатив не в приоритете тем более. Понимаете, о чём я? — Как никто другой, — выдохнул Виталий Сергеевич. — Но я бы мог взяться и выбить тебе место. Вопрос в том, что ты явно этого не жаждешь. Силы хоть есть у тебя по палатам бегать? Поведение-то пассивно-суицидальное, Костя. Мой ответ для него был очевиден. Вельнивецкий знал меня, как облупленного, поэтому он даже не стал ждать вербализации — сразу продолжил линию обсуждения лекарств. — Дексаметазон могу выписать. Снимем отёк вокруг опухоли, дышать станет легче. — Дексаметазон? — встрепенулся я, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения. — Вы, наверное, догадываетесь, что меня мало волнуют косметические дефекты, но я против ятрогенного синдрома Кушинга. В побочные эффекты входит остеопороз. Когда я упаду в обморок в следующий раз, я не отделаюсь модным шрамом, а уеду в травмпункт с переломом ребра. — Так я же тебе о том же, — попытался возразить Вельнивецкий, но не учёл, что я сегодня и так на взводе. Я поднял палец вверх в знак того, что тирада не закончена. — Стероиды уничтожат мой иммунитет, а лучевая им в этом поможет. Даже если не брать в счёт мою работу, я буду вынужден жить в стерильном пузыре. И запереть меня в больнице или дома — всё равно, что подписать приговор на нозокомиальную пневмонию. Если Вы хотите поднять мой вес за счёт воды и жира, а заодно обеспечить индуцированный диабет, то это усложнит схему. Слезать с этого препарата я буду через адреналовую недостаточность и стероидный психоз. У нас есть это «потом», Виталий Сергеевич? Он выслушал мою истерику внимательно, больше не перебивая. И ответил спокойно, как учитель, дурному ученику. — Костя, я не спорю. Но я предлагаю тебе менеджмент угрожающих жизни симптомов. Ты слышишь, как ты посвистываешь? — он указал на мою грудь. — Тут даже КТ не нужна. В бронхе что-то растёт. Следующим этапом будет асфиксия. Дексаметазон — это противоотёчная терапия, чтобы отодвинуть стеноз и дать лучам время подействовать. Твоя худоба — результат истощения всех систем организма. Ты не сможешь перенести даже паллиативное лечение такими темпами. — А если я аргументирую бронхолитики? — я сжал подлокотники стула. — У меня по результатам спирометрии в ремиссии коморбидная ХОБЛ. Отёк и спазм может убрать беродуал. Он задумался, проведя пальцами по подбородку. — Да, это вариант. Но я предлагаю попробовать самую низкую дозу дексаметазона на неделю. С жёсткими рамками, контролем глюкозы и гастропротекцией. Через неделю — отмена, и дыши своим небулайзером. — Зачем так сложно? — снова возмутился я. — Мне легче купить один препарат, чем глотать кучу таблеток и измерять себе сахар. Глюкометра у меня, кстати, нет. — Уговорил, — Вельнивецкий встал. — Но бронхолитики не повлияют на аппетит и тошноту. Сколько ты весишь и какой рост? — Энтеральное питание, так энтеральное питание, — выпалил я, заходя на новый виток паники. — Давайте снова подумаем о гастростоме. Вы лучше меня знаете, в чём смысл паллиативной помощи! Улучшение моего качества жизни гормоны точно не обеспечат! — Всё, успокойся, Костя, — он потянулся к противоположной части стола за фонендоскопом, оставляя этот спор. — Я тебя услышал. Сними рубашку. Я повиновался, расстегнул пуговицы, а Вельнивецкий вставил в уши оливы и принялся выслушивать со спины. — Что-то есть специфичное? — спросил я, когда Виталий Сергеевич закончил. — Нет, — он убрал фонендоскоп обратно. — Ослабленное везикулярное, удлинённый выдох и сухие свистящие хрипы. Если бы была сильная обструкция, было бы по-другому. Я немного расслабился. Мы обсудили ещё юриста и инвалидность. Я сказал, что встреча сегодня, всё по плану. Он кивнул и добавил, что если за месяц разберёмся, то введём гастростому и будем выбивать квоту на помпу. Я поблагодарил его, и он пожал мне руку. — Пойдём, посмотрим твой порт, — сказал Вельнивецкий. Я накинул рубашку, мы прошли в процедурную, и я сел на кушетку. Виталий Сергеевич попросил медсестру обработать это инженерное чудо, открывающее прямой доступ к вене. Она распаковала меня от повязки, аккуратно выполнила поручение и дала коже просохнуть. Потом Вельнивецкий взял иглу Губера, вошёл ей в нужную точку, и крылья-фиксаторы расправились на коже. Затем её присоединили к капельнице с железом. По трубке заструился раствор. — Посиди пока, — сказал он. — Минут тридцать. Потом облучимся. Отдам тебе рецепт на фентанил и беродуал. Они вышли. Я остался в процедурной, наблюдая за каплями в резервуаре, думая о том, что это только что было… Я отвоевал у него беродуал. Это была маленькая, ничтожная победа в партии, которую я давно проигрывал. Вельнивецкий привык жертвовать пешками ради того, чтобы убрать с доски самые опасные вражеские фигуры. Он готов был рискнуть моим метаболизмом, чтобы отсрочить асфиксию. Дексаметазон — ферзь против слона. Сильный, агрессивный ход. А я знал, что партия сдана изначально, и мой интерес сводился к одному: закончить её с минимальными потерями, сохранив контроль над ключевыми полями. Не дать загнать себя в угол, где я буду задыхаться не от опухоли, а от побочных эффектов лечения. Беродуал был слабой фигурой, но он позволит мне дышать, не превращаясь при этом в луноликого, хрупкого, иммунодефицитного старика. Я хотел достойного эндшпиля. Хотел уйти со своей гордостью, со способностью читать ординаторам лекции, не стесняясь того, во что меня превратила болезнь. У Вельнивецкого не было хороших вариантов. У меня — тем более. Но в этот раз я сделал свой ход. Вместо того, чтобы продлить партию любой ценой, я выбрал красивый финал игры. В нашем противостоянии не было правых и неправых, мы просто по-разному видели значение слова «помочь».

***

Встреча с юристом прошла успешно. Мы ещё раз обсудили план, он пообещал, что возьмёт всё под свой контроль. Это было как раз кстати, потому что контроль из моей жизни испарялся, как по часам. Уходил сквозь пальцы бесследно и безвозвратно. Перед дверью квартиры я спрятал пакет из аптеки с небулайзером и беродуалом, чтобы Соня не начала спрашивать, что это такое. Я уже фантазировал, как я придумаю ей очередную сказку про «волшебное облачко», но пока всё равно не был готов к тому, чтобы показывать ребёнку свою болезнь так явно и открыто. Да, она и так всё знала ровно на том уровне, на котором могла вынести, но… как-нибудь потом. Не сейчас. Я вошёл внутрь, и звонкий снаряд по имени Соня сразу же врезался мне в колени так, что я, смеясь, отпрянул и схватился за вешалку. — Папусик! — воскликнула дочь. — Тише, тише, дай папе раздеться, — Лера подхватила ребёнка, но та уже обвила мои ноги, как маленький удав. Я наклонился, чтобы обнять её. — Привет, мои хорошие, — я выпрямился, притянул Леру за талию и поцеловал её в висок. — Дайте мне руки помыть. А то там рассадник больничного микробиома. Я стянул с себя пальто, в ванной включил воду и начал методично намыливать пальцы. Бровь запеклась тёмной корочкой, я попытался соскрести её Лериным ватным диском, но не успел сделать это незаметно. Ладно, кому я лгал?.. Лера уже сто процентов увидела этот след позора на моём лице. Супруга зашла в ванную, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Костя, что с глазом? — начала она. — Боевая травма. Пациент в психозе кроватью по слишком умному лицу треснул. — А если серьезно? — вздохнула Лера. — Ретикулярная формация подверглась переходящей ишемии, и мои высшие психические функции дезинтегрировались, — сказал я, выключая кран. — Грохнулся в обморок, проще говоря. Лера расстроенно прикрыла глаза. — А Вельнивецкому ты сказал? — уточнила она. — Да, Виталий Сергеевич в курсе. Я потянулся за полотенцем, а потом снова попытался продолжить начатое — обработать ссадину. Взял ватный диск, намочил хлоргексидином… — А тебе не тяжело каждый раз к нему ездить? — вновь спросила супруга. — У нас рядом с больницей есть онкодиспансер. Зачем ты таскаешься через весь город, тратишь силы, хотя мог бы за пять-десять минут дойти? Лера заслуживала честного ответа, а не дежурного «потом объясню». Я выкинул в урну кровавую вату и повернулся к ней. — Понимаешь, дорогая… У нас с Вельнивецким договорённость человеческая, — я прислонился к раковине, потому что стоять ровно становилось труднее под конец дня. — Он от своего центра уже сделал запрос по ОМС, сам разрулил с фондами, с нашим диспансером. Я об этом знаю, как о факте, а на самом деле это бюрократический ад. И Виталий Сергеевич берёт его на себя. — Но почему не местный? — не сдавалась Лера. — Там же ближе и проще. — Проще, любимая? — я невесело усмехнулся. — Родная, я ничего не имею против бесплатной медицины, я сам в ней работаю. Но я ем этот хлеб и знаю, как он печётся. Взрослая онкология — это бардак и поток, поставленный на конвейер. Мне нужно встать в шесть утра, чтобы занять очередь в регистратуру, а когда эта очередь дойдёт до меня, в окошке будет сидеть женщина, у которой пятнадцать минут до начала обеда. Всё, чего она будет желать — это чтобы я побыстрее испарился. Гистологию я буду ждать два месяца. Два! За это время моя опухоль уже напишет рецензию на все научные труды Ганнушкина. Запись на КТ — три недели, и это при условии, что у них есть диски, а их, как правило, нет. Дальше — квест «попади к врачу»… Я отдышался и продолжил: — …нужно обзвонить три колл-центра, которые дадут тебе ложную информацию о часах приёма, и когда ты приедешь, окажется, что твой онколог в отпуске, на больничном, на конференции, и вообще, с «чего Вы взяли, что он сегодня принимает?». — Кость… — Я не закончил, любимая, — сказал я, чувствуя, как завожусь, но остановиться уже не мог. — Обезболивающее никто мне просто так не выпишет. Нужно ехать в кабинет боли. Знаешь, что это такое, дорогая? Это место, куда съезжаются все, кому больно. Все. И опять очередь с десятками таких же, как я, которые держатся за голову, за бок, за грудь, и молятся, чтобы их приняли до того, как мы все дружно начнём выть в голос. Я не хочу выть в коридоре, Лер. Нам с тобой хватило аптеки. Времени осталось… Она устала меня слушать, подалась вперёд, привстала на цыпочки и прижалась к моим губам. Так Лера мягко, но настойчиво ставила точку в предложении, которое затянулось сверх всякой меры. Я замер на полуслове, замечая, что гнев и страх, только что клокотавшие в горле, растворяются в этом поцелуе. — Я поняла, — прошептала супруга. — Больше не рассказывай мне об этом, а я спрашивать не буду, договорились? — улыбнулась она. — Я тебе сделала кашу с йогуртом. На ужин самое то. — Лера… — пробормотал я, вспыхивая отчего-то иррациональным жаром стыда. — Идём, Соня ждёт уже макарон своих. Я прошёл на кухню. Наши тарелки действительно отличались — Лере и Соне макароны, а мне каша. Но, честно признаться, я был так благодарен, что мне не придётся давиться едой, и Лера позаботилась об этом. Я даже не знал, как выразить всю эту щемящую нежность за её труд. — Ух ты, десерт, — объявил я с энтузиазмом. — Папа ест самое вкусное. Спасибо, девочки, как в ресторане. Соня захихикала, Лера улыбнулась, беря в руки вилку. — Папусик, — Соня уставилась на меня своими огромными глазищами. — А расскажи страшилку! — Сонечка, давай ты сначала доешь, а потом будешь страшилки слушать, — Лера привстала и ловко открыла бутылку с яблочным соком, которую Соня безуспешно пыталась открутить. — Папа врач, ты после его рассказов макароны больше есть не сможешь. Или будешь плохо спать, — она посмотрела на меня с заигрывающей ухмылкой, которая заставила меня в неё влюбиться уже по тысячному кругу подряд. — Я уже наелась, — Соня надула губки и отодвинула тарелку. — Хочу страшилку. — Ну хорошо, — я отдышался и понизил голос до зловещего стиля Леонида Каневского. — Как ты думаешь, Соня, можно ли встретить пациента с психическим расстройством в обычной больнице? Вот представь: ты работаешь в отделении гнойной хирургии. Насколько вероятно, что однажды ты столкнёшься с пациентом психотического уровня? Соня явно не понимала и половины слов, но что-то в моём прологе заставило её замереть. Детский мозг — удивительная штука. Он выхватывает интонацию раньше смысла. — Так вот, однажды твой папа проходил практику в больнице, и его заставили подежурить в приёмном отделении. И привезли к нам на скорой женщину. С сахарным диабетом… — я выдержал театральную паузу, — без ноги. Но самое интересное — как она её лишилась. Пациентка самостоятельно отрезала себе пальцы, потому что не чувствовала боли и не доверяла отечественной медицине. В конечном итоге у неё начались некротические процессы, и к нам она явилась уже без ступни, а до самого колена… у неё торчала большеберцовая кость, обтянутая полуразложившейся плотью. — О, Господи, — прошептала Лера, но я уже вошёл во вкус. — Из раны сочился гной, и пациентка наложила на всё это великолепие маленькую марлевую салфеточку. Маленькую, понимаешь? — я показал пальцами размер. — Женщина не видела в этом проблемы и требовала позвать сосудистого хирурга, чтобы именно он занимался её ногой. Точнее, тем, что от неё осталось. Лера, делая вид, что просто относит тарелки в раковину, проходя мимо, легонько похлопала меня по плечу — условный сигнал «Костя, тормози». Но Соня сидела с раскрытым ртом и глазами, полными восторга, и когда я замолчал, тут же затеребила меня за рукав: — Пап, а что было дальше? — Потом я позвал гнойного хирурга, сказав пациентке, что это сосудистый, и мы долго пытались понять, как описать локальный статус её ноги, — я усмехнулся. — Ей провели ампутацию до уровня бедра и отпустили с миром. Хотя она явно была не в контакте с реальностью, — я встал из-за стола и направился в прихожую к пакету с небулайзером. Дышать становилось всё тяжелее, и перспектива задохнуться прямо посреди рассказа о чужой гангрене меня не прельщала. Соня, разумеется, увязалась следом. — Папусик, а расскажи ещё! Про «хирурпическую»… ну… Из кухни выглянула Лера и выразительно подняла брови. Я перехватил её взгляд, кивнул, что «всё под контролем». — Да что рассказать… — я почесал затылок, распаковывая коробку с прибором. — Папа же психиатр, а не хирург. Но однажды на моих глазах в приёмник привезли мужчину, который за один присест съел пять литров борща. Хирурги потом из его брюшной полости этот борщ выгребали несколько часов, потому что желудок порвался. Соня захохотала — громко и заливисто. Даже из кухни донёсся тихий смешок Леры. А потом и уголки моих собственных губ потянулись вверх. — А один мужчина так сильно кашлял, что у него селезёнка оторвалась, — добавил я, уже готовясь унести прибор в спальню. — Но это уже другая история. А теперь папе нужно подышать. Я потом тебе ещё много всего интересного расскажу, хорошо? Соня, всё ещё хихикая, схватила с дивана своего зайца и вприпрыжку умчалась в комнату. Я видел, как она, склонившись над игрушкой, начала что-то увлечённо рассказывать. Видимо, адаптированную версию про «тётеньку без ноги» и «дяденьку с борщом в животике». Детская психика — потрясающий механизм. Она выхватывала из моего рассказа не клинические детали, не термины, а саму канву: жуткое, непонятное, но почему-то смешное. Для неё это были страшные сказки на ночь, а не документальная хроника из жизни российского здравоохранения. Я сел в кресло, которое стояло в нашей спальне. Налил в нужный отсек лекарство, прикрутил маску, включил прибор, и из отверстий повалил густой пар. Я откинулся на спинку, закрыл глаза и сделал первый вдох. Лекарственная взвесь осела в бронхах и горечью на корне языка. Я закашлялся, но уже через минуту свистящий обертон в дыхании стал тише. Дверь тихо скрипнула. Я не открывал глаз — незачем, я и так знал, что это супруга. — Ты как? — тихо спросила она. Я сделал ещё один вдох, пар на секунду заслонил её лицо, но потом рассеялся, и я увидел Леру в полумраке спальни, подсвеченную сзади коридорным светом. Тонкая, как тростинка, до боли прекрасная. Я отодвинул маску и протянул ей левую руку. — Вроде лучше, — устало ответил я. — Присядешь? Она опустилась на коврик рядом с креслом и положила голову мне на колени. Чёрные, густые волосы рассыпались по моим брюкам. Я вернул маску на лицо, сделал вдох, и запустил пальцы в её пряди, рассеивая мелкое статическое электричество. Бархат стрижки под ладонью, тепло её кожи, тяжесть её головы на моих коленях — это было именно то, ради чего стоит терпеть всё остальное. Если болезнь была статистической погрешностью, ошибкой в генетическом коде, случайной мутацией, то Лера была законом. Фундаментом. Гравитацией, которая держала меня на земле даже тогда, когда почва уходила из-под ног. — Скажи, что это поможет, — прошептала Лера, и её пальцы сжали мою ладонь. — Поможет, — ответил я, не кривя душой. — По крайней мере, хуже точно не сделает. Я подавил сухой кашель силой воли, снова вдохнул взвесь, и мы замолчали. Надолго замолчали. Я смотрел на силуэт Леры в сумерках, пытаясь понять, уснула ли она. — Мне страшно, — сказала она вдруг. — Мне так страшно, Костя. В этих словах поместилась вся пропасть, которая разверзлась под нашими ногами в тот день, когда я увидел срезы КТ. В них была правда, которую мы делили на двоих. Её не спрячешь за чёрным юмором, не замаскируешь под врачебную браваду. Я перестал перебирать её волосы и просто положил ладонь ей на плечо — хрупкое, мраморное, острое, как у птицы. — Я знаю, дорогая. Мне тоже.