Глава 26. Бесспорно, имело смысл

Я распахнул глаза рывком, сознание ещё не до конца вернулось ко мне, и первые секунды я просто сидел в кровати, дезориентированный, чувствуя, как под рёбрами вызревает рокочущая, вибрирующая волна. Лёгкие наполнились раскалённым воском. Я зажал рот ладонью — кашлевые толчки раздражали плевру каждым новым спазмом, отчаянно пытаясь вытолкнуть то, чего внутри не должно быть. Опухоль. Разросшаяся плоть, решившая, что она умнее всего организма. Я вышел в коридор, пытаясь не кашлять хотя бы до раковины, но получалось сомнительно. Меня выламывало так, что диафрагма сокращалась в судорожном танце. На этот кашель реагировал даже рвотный рефлекс. Я зажмурился до белых вспышек. Во рту появился вкус крови. Когда спазм отпустил, я открыл глаза. Яркое, артериально-алое пятно на девственной эмали раковины. Оно растекалось, смешиваясь с каплями воды, образуя разводы, похожие на акварельные кляксы. Безобразие. Я откашлялся ещё чуть-чуть, на посошок, чтобы сплюнуть остатки. Кровохарканье алой кровью — это, вероятно, опухолевая инвазия в бронхиальные артерии. Некроз ткани. Мой внутренний диагност был бесстрастен и холоден, он смотрел на меня, как на очередного смертника с неблагоприятным прогнозом. Сейчас этого внутреннего врача я ненавидел, но не мог заставить его замолчать. Одно из самых неприятных проклятий в мире — профессия, обратившаяся против мастера. От осознания, что такое происходит не впервые, легче не становилось. И каждая такая «акварель» означала, что времени у меня чуть меньше, чем я надеялся вчера. Я плеснул водой на пятно, потом ещё раз, с каким-то истеричным усердием оттирая эмаль со следами моего неминуемого клеточного распада, но тихий шорох за дверью заставил меня вздрогнуть. Я дёрнул кран, чтобы напор воды скрыл последние розовые разводы, и резко обернулся, натягивая на лицо маску спокойствия. К счастью, я умел держать «морду кирпичом» — скандальные родственники пациентов научили за годы практики. В щели показалась заспанная Соня. В детских глазах, цвет которых достался ей от Леры, читался страх. — Сонечка, солнышко, — сказал я, вытирая лицо полотенцем, стараясь говорить без хрипов, — ты почему не спишь? Ночь на дворе. Все детки, котики и собачки должны спать. Даже доктор Айболит в ординаторской дрыхнет. У него смена спокойная. Шутка не сработала. Да и формула была дурацкой. Что за традиция — успокаивать детей перечислением спящих биологических видов? Но для меня это сейчас было заученным текстом для папы, который хочет объяснить, почему он в три часа ночи плюётся кровью в раковину. Соня не сдвинулась с места, беспомощно кутаясь в плед. Голубые глазки стали влажными, покраснели по краям. — Я не хочу спать, — прошептала она с горькой честностью. — Я хочу с тобой. Мне страшно, когда ты так кашляешь. «Страшно». Какое точное, ёмкое слово. Мне тоже страшно. Взрослому дядьке с медицинским образованием страшно до полусмерти. В буквальном смысле. — Ладно, — сказал я, присаживаясь перед ней на корточки. — Может быть, ты хочешь вместе попить чай? Или сделать нам всем яичницу, чтобы мама проснулась, а у нас для неё завтрак, а? С помидорами и ветчиной, — улыбнулся я. Но, кажется, Соне не нужна была яичница, не нужен был чай. Она хотела, чтобы я, её доверенный взрослый, произнёс нечто вроде магического заклинания, которое остановит этот кошмар. А я не мог. Просто взял её крошечную ладошку в свою и повёл на кухню. Щёлкнул выключателем, усадил на диванчик и укрыл пледом потеплее. Потом достал из холодильника яйца, помидоры, ветчину, масло и включил чайник. Я бормотал себе под нос, комментируя свои действия: «Так-так, куриные яйца, масло… где у нас масло? Ах да, мама вчера переложила». Я заговаривал Соню, чтобы не оставлять нас обоих в тревожной тишине, пока не придумаю более содержательную тему беседы. Но дочь вдруг окликнула меня, заставив оторваться от нервных кулинарных попыток вернуть ощущение гармонии. — Папусик, а откуда я взялась? Это прозвучало с вызовом. Как будто она хотела проверить, готов ли я не врать ей про аистов и капусту. Я усмехнулся, положил вилку рядом с плитой и задумался буквально на секунду. У меня был вариант, как ответить — самый опасный. Формирование зиготы из сперматозоида и яйцеклетки с последующим дроблением бластомеров и имплантацией бластоцисты в эндометрий. Самое то для ребёнка врача, который с пелёнок слышит слова «фонендоскоп» и «лапаротомия», считая их такими же обычными, как «ложка» и «подушка». — Ты точно хочешь это знать? — спросил я с усталой улыбкой. — Потому что это сложный биологический процесс. «Сложный биологический процесс», — повторил я про себя. Боже, Константин, ты говоришь с шестилеткой, а не читаешь лекцию ординаторам. Впрочем, меня это никогда не останавливало… — Ну да, — Соня подпёрла щёки кулачками. — Почему мама говорит, что у меня твой нос, если я вышла из её животика? Я рассмеялся, поперхнувшись слюной. — Так, значит, мама тебе уже всё рассказала? Какая ты хитрая девочка, Соня. Решила информацию из достоверного источника выудить? Провести перекрёстный допрос свидетелей? — я присел рядом с ней, захватывая два куриных яйца с собой, пока сковородка продолжала нагреваться, потрескивая маслом. — Что ж, ладно, слушай. Но я предупреждаю: это будет лекция, а не сказка. Я откашлялся ещё раз — совсем чуть-чуть, подавив позыв, — и принял вид лектора. Не хватало только указки и проектора со слайдами. — В организме женщины каждый месяц происходит уникальный циклический феномен. Представь, что внутри твоей мамы есть специальная система, производящая самое ценное, что есть во вселенной — новую жизнь. В эту систему входит орган под названием «матка». К ней ещё дополнительно прилагаются маточные трубы и два яичника. Вот они, — я поднял белые яйца в обеих руках, наглядно демонстрируя ей морфологию. Со стороны, наверное, выглядело по-идиотски. Как ритуальное подношение Богам плодородия, чёрт его дери. — В этих яичниках есть мешочки, которые называются фолликулы. В каждом мешочке есть яйцеклетка — крохотная-крохотная. И вот каждый месяц один такой мешочек лопается и выпускает яйцеклетку в пространство. Это называется овуляция. Если в этот момент женщина была физически близка со своим мужчиной, то его половые клетки попадают внутрь и идут сначала в матку, а потом в маточные трубы. — А как яйце… клетка из живота попадает в трубу? — перебила Соня. Я улыбнулся. Пытливый ум — от Леры. И моё упрямство. Опасное сочетание. — Отличный вопрос. У маточной трубы есть специальные ворсинки, которые работают, как пылесос. Они колышутся, создавая ток жидкости, и буквально затягивают яйцеклетку внутрь. И в трубе яйцеклетка встречается с мужской клеткой. Они там… как бы это сказать… обнимаются. Сливаются в одну. И эта новая клетка — уже не мамина и не папина, а совершенно особенная, — начинает делиться. И добирается через несколько дней до матки, внедряясь там в её стенку. Это называется имплантация. А потом из этого комочка формируется сначала эмбрион с хвостиком и жаберными щелями, как у головастика… — Как у головастика?! — Соня округлила глаза с эмоцией на грани ужаса и восторга. — Я была головастиком?! — Все мы были головастиками, Сонь. Сначала ты одна клетка, потом многоклеточный шарик, потом что-то похожее на рыбку. Потом — на ящерицу. Лишь только ближе к рождению ты становишься маленьким человечком. Не самая эффективная конструкция, честно говоря. Я бы спроектировал людей иначе, но меня никто не спрашивал. Я подошёл к плите, перевернул яичницу, которая уже начала подгорать с одного края. — У тебя, кстати, тоже есть все эти органы, — добавил я, возвращаясь к столу. — И матка, и яичники, и маточные трубы. Но они пока спят. Твой организм ещё эту программу не включил. Тело не решило ещё, что готово. — А когда оно решит? — подозрительно спросила Соня. — Лет через шесть. У всех по-разному. Организм ждёт, когда кости окрепнут, гормоны настроятся, пока ты сама станешь достаточно взрослой, чтобы с этим справиться. Это называется пубертат. Будет весело, обещаю. — Так это вредно? — вдруг спросила Соня. — Рожать? Как газировка и конфетки? Я опять рассмеялся. — Нет, не как газировка, — я присел на корточки рядом с ней, чтобы наши глаза снова оказались на одном уровне. — Смотри. Если женщина хочет ребёнка — правильно питается, пьёт витамины, ходит к врачу, — то это не вредно. Это естественно. Это вообще самое естественное, что может сделать человеческое тело. Но это сложная работа. И каждая женщина сама решает, хочет она этого или нет. Оценивает с доктором риски, смотрит на свою жизнь, свои ценности и принимает осознанное решение. Соня кивнула. — А если бы мама не встретилась с твоей клеткой? — уточнила она. — Что бы случилось тогда? Я налил ей в кружку кипяток, бросил пакетик с заваркой и разбавил холодной водой. — Тогда бы её организм понял, что оплодотворения не произошло, — сказал я, ставя кружку перед ней. — Матка, очень грубо говоря, готовится к приёму гостей каждый месяц. Накрывает на стол, стелет скатерть, достаёт лучшую посуду. Наращивает эндометрий, короче. Но, если гости не приходят, то она это всё убирает. Отслаивает лишние клетки и выводит их наружу. Так происходит большую часть жизни женщины. Сначала девочкам неинтересно общаться с мальчиками, потом им нужно учиться, строить карьеру. Или, наоборот, найти хорошего партнёра, обустроить дом. Каждая решает сама, и каждый выбор правильный, если он осознанный. Соня задумчиво отпила чай, сморщилась и потянулась к сахарнице. Зачерпнула с горкой, размешала, даже ни капли не пролив. Шесть лет, а координация, как у нейрохирурга. Я смотрел на этот процесс почти с религиозным трепетом. Вот она, жизнь, продолжающаяся в самых простых жестах. Размешивание сахара, сморщенный нос. Когда я закончил с яичницей и поставил перед ней тарелку, мы поменяли тему на мультики. Соня взахлёб начала пересказывать сюжет её новой гиперфиксации. Но я думал о другом. О том, какую невероятную гордость я испытываю за её интеллект. Серьёзно. Не каждая девочка способна осмыслить такую многоуровневую, деликатную эндокринную регуляцию и провести причинно-следственную связь между абстрактными клетками и собственным носом, унаследованным от отца. Конечно, я не рассказал ей про ХГЧ, жёлтое тело и иммунологическую толерантность матери, но для неё это было не важно. Со временем сама узнает. А Лере я был благодарен за то, что она не стала пудрить ребёнку мозги эвфемизмами про капусту. Всё-таки она человек науки, и наш ребёнок не вырастет с травмой от того, что правда оказалась сложнее выдумки. Я вкладывал в Соню эту информацию, зная — не предполагая, а именно зная с холодной определённостью, — что не увижу, как она вырастет. Как будет исполнять на сцене виртуозные произведения. Как получит аттестат, диплом, как сама будет сидеть на кухне с собственным ребёнком и отвечать на те же вопросы — возможно, теми же словами. Мой генетический материал останется в ней — в форме носа, в форме упрямства и иронии, — но меня самого уже не будет. И в этом был мой последний дар ей. В правде, внимании и уважении к её жажде познания. Я мог бы лежать в кровати, глотать обезболивающее и притворяться, что ничего не происходит. Но вместо этого объяснял гинекологию дочке, потому что это то, что я могу дать ей — честность, слова, знания. Она мало что запомнит из этой лекции. Но запомнит точно, что отец говорил с ней всерьёз. — …а потом Винни-Пух понял, что нельзя так долго засиживаться, потому что застрял у зайчика в двери! — Соня закончила пересказ и посмотрела на меня в ожидании реакции. — Правильно понял, — сказал я. — Личные границы и частная собственность — это важно. Соня согласилась с видом человека, который давно это подозревал, и откусила кусок яичницы. Желток потёк по подбородку, а я протянул ей салфетку. Как бы странно не было это осознавать, но… пожалуй, это была лучшая бессонница в моей жизни. Без преувеличения.

***

Пока мы с Соней ждали пробуждения мамы, многое успели сделать. Сначала Соня захотела съесть ещё один желток — тот, который мы приготовили для Леры, аккуратно выложенный на край тарелки. Я открыл было рот, чтобы напомнить о маминой порции, но осёкся: дочь смотрела на меня такими голодными, ещё не до конца проснувшимися глазами, что отказать ей было преступлением против детства. Она расправилась с желтком в три укуса и запила его чаем. Потом попросила ещё, и я налил. К этому моменту я понял, что завтрак для Леры придётся готовить заново, иначе супруга получит остывшую яичницу с заветренной корочкой, а это не завтрак — это гастрономическое оскорбление. Пока Лерина порция готовилась, Соня превратилась в маленький вечный двигатель. Она носилась по кухне в состоянии нецеленаправленного психомоторного возбуждения. В попытке придумать, чем занять разбушевавшуюся дочь, я перебрал в голове варианты с рисованием, мультиками, сбором пазлов… И тут меня осенило. — София Константиновна, — обратился я к ней, отрывая из блокнота бумажный листок. — Прошу внимания. У нас сложный клинический случай. Я схематично нарисовал унылого человечка. Получился он откровенно жалким, однако Соню трудно было испугать картофелиной с непропорциональными конечностями. — Итак, к нам поступил пациент, — объявил я зловещим шёпотом. — Состояние тяжёлое. Диагноз… — я выдержал драматическую паузу, — острое полиморфное психотическое расстройство. Ему кажется, что за ним следит ФСБ. А они, София Константиновна, на самом деле за ним не следят. И вот это как раз и симптом! Соня восторженно округлила глаза. — Будем выписывать трифтазин, — я взял карандаш и написал в верхней части листа: Rp.: — Это означает «возьми». Читается как «Реципе». Так врач обращается к фармацевту. — Похоже на «рецепт», — хихикнула Соня. — Именно! Филолог Вы мой юный, — восхитился я. — А теперь сокращённо пишем на латыни «таблетки трифтазина», — я вывел на листочке «Tab. Trifluoperazini hydrocloridi 0,005». — Пять тысячных грамма. Вроде крошечная цифра, но… Неожиданно в дверях кухни появилась Лера — немного растрёпанная после сна, в пижамных шортиках. — Вы что, математикой занимаетесь? — улыбнулась супруга. — И завтрак мне приготовили? Какие молодцы! — Если бы математикой, дорогая, — ответил я. — Рецепт на трифтазин выписываем. Ну и пациента выписываем заодно, — я показал ей этого карикатурного персонажа, тряся бумажкой в воздухе. — Чтобы больше здесь не появлялся. К хорошим врачам пациенты не возвращаются. — Ну-ну, — зевнула Лера. — А как же больные с хроническими заболеваниями? Они в любом случае возвращаются. И уж лучше к одному и тому же врачу, чем постоянно менять специалистов. — Ты права, — я поцеловал её, когда она приблизилась к столу, чтобы разглядеть рецепт. — Но ты же знаешь, как пограничники, например, любят в больнице лежать. Я прокашлялся в кулак. — Как говорит заведующий кафедрой детской психиатрии, — продолжил я. — подросткам нужно обрубать «чипсикопровод» и учить их справляться самостоятельно. Давать инструменты саморегуляции, учить навыкам диалектико-поведенческой психотерапии, приучать к автономии, — я сделал паузу, переводя дыхание. — Мне одна пациентка рассказывала, что она шестой раз за год ложится, потому что у нас массажи бесплатные, кормят по расписанию и можно фетровые игрушки шить на творческих мастерских. Больница нужна для стабилизации, а не для отдыха от родителей и побега от жестокой реальности жизни. Лера тихо хихикнула. — А что такое «чипсикопровод»? — встряла Соня, которая, разумеется, всё это время внимательно слушала, хотя мы думали, что она занята разукрашиванием выписанного пациента в зелёный цвет. — Понимаешь, витаминка, — я повернулся к ней, — Игорь Станиславович, наш профессор, рассказывает, что некоторым подросткам, когда они играют в компьютерные игры и едят чипсики, не хватает только трубы, которая бы эти новые чипсики в их комнату напрямую поставляла. Как водопровод, но только чипсикопровод. Он решил возвести это в термин. Что-то вроде… элемента, подпитывающего бесконечную прокрастинацию. — Прокраскин… папусик? — переспросила Соня, и её лицо исказилось в попытке воспроизвести незнакомое слово. — Это когда человек откладывает важные дела и обязанности на потом, — сказала Лера и, проходя мимо меня, легонько коснулась моего плеча. — Папусику нужно для Сонечки терминологию сразу переводить, да? А то врачи на птичьем языке разговаривают и думают, что его понимают все. Лера села за стол, взяла вилку и с наслаждением, почти с театральным стоном удовольствия, проглотила первый кусочек яичницы. Потом потянулась за чаем. Солнечный зайчик поймал её руку и высветил маленькие волоски на запястье, вместе с крошечной родинкой. Супруга отпила напиток и долгим задумчивым взглядом окинула осенний пейзаж за окном. Вид выходил на большой холм, сокрытый частями высотных домов, а над холмом возвышались золотые деревья, охваченные пламенем, роняющие на траву монетки из жёлтых листьев. — Господи, какая красота, — протянула Лера. — Солнце такое яркое, аж глазам больно. Костя, а что если… все вместе на холмы в заповедник сходим? — спросила она, мельком осматривая меня. — Сонечка, я уверена, была бы не против запустить около ручья свои кораблики. Дочь, услышав про кораблики, завизжала и запрыгала вокруг стола, сразу забыв о трифтазине и «чипсикопроводе», крича: «Ура! Кораблики! Папа, на холмы!». От этого резкого шума стремительно заложило уши, Лера прикрыла один глаз, сдерживая усмешку от такой интенсивной детской радости. — Кораблики — отличная идея, — спокойно сказал я, поднимаясь над столом. — Тогда папе нужно собраться и одеться, — я подошёл к Лере, поцеловал её чёрные растрёпанные пряди волос, притянул к нам Соню, которая топталась на месте, излучая нетерпение, как маленький реактор. — Папа быстро. В спальне я закрыл за собой дверь. Нужно было проверить, не отклеился ли пластырь. Хотелось избежать «прорывных» сюрпризов. Несколько часов на ногах могут спровоцировать ухудшение, и я считал, что перестраховаться сейчас важнее всего. Я снял домашнюю одежду и присел на край кровати. Пластырь был на месте и держался крепко, но на протяжении облучаемого участка кожи было какое-то незначительное раздражение. И, что ещё более необычно… совершенно не было волос. Абсолютно гладкая, почти восковая кожа, резко контрастирующая с тем, что росло на этом участке раньше. Сменив домашние шорты на брюки, я накинул подаренный Лерой свитер и вышел в коридор, из которого доносились крики Сони и совершенно очаровательная возня: — Нет, мама, я хочу сапожки с кисточками! Лера сдавленно смеялась, парируя: «Сонечка, грязно на улице. Кисточки испачкаются». — Ну па-па-а, — заныла дочь, уже обращаясь ко мне, как к последней инстанции. — Витаминка, маме же потом эти кисточки стирать, — сказал я, выходя из комнаты. — Красота — это святое, но нужно ценить и труд. А то Сонечка будет ходить в модных сапожках, а мама отмывать. — Спасибо, Костя, — сказала супруга. — А витаминка может надеть мой шарф с нотами. Он тоже красивый. Для настоящих музыкантов. Услышав про шарф с нотами, Соня уже забыла про трагедию с сапогами. Её детское рассеянное внимание всегда играло на руку в минутных капризах. Соня была очень отходчивым ребёнком, с которым либо можно было договориться, либо заболтать, либо убедить в том, почему конкретно ей стоит прислушаться к мнению взрослых. И в этом плане нам крайне повезло иметь именно такую дочь. Одевались мы долго, с комедийными паузами на поиск перчаток, на выбор бумажных корабликов и на то, чтобы мама засунула в свою сумку плюшевого зайца. Наконец, все были готовы. Мы с Лерой натянули верхнюю одежду и выбрались из квартиры на улицу. Осеннее солнце ослепило глаза, прохладный воздух, пропахший прелой листвой освежил лица, а Соня тут же принялась скакать вокруг опавших листьев, вздымая вверх фонтанчики из золота и багрянца. — Тише, Сонечка, тут дорога, — мягко сказала Лера. — Сейчас до холмов дойдём, там попрыгаешь. Мы двинулись в сторону заповедника. Я держал Леру за руку, стараясь дышать ровно и неглубоко, смотря на спину дочери, которая бежала впереди нас, ловя очередной падающий лист. Лера начала рассказывать занимательную историю о том, как её недавно отправили к девочке с шизотипическим расстройством, которая бросила тапок в пожарную сигнализацию. Это действие она объяснила тем, что «никто не же не умер, зачем себя сдерживать?». Я усмехнулся и сразу же принялся читать лекцию о разнице кодирования шизотипического расстройства в международных классификациях. Я предположил, что у этого ребёнка аффект мог преобладать над интеллектуальной деятельностью без дефицита мотивационных компонентов мышления. Лекция по психиатрии в моём исполнении продолжалась ровно до тех пор, пока мы не дошли до спуска к роднику. Он оказался круче, чем я помнил. Каждый шаг по усыпанной золотом тропинке отзывался в висках учащённым стуком и свистом в груди. — Как-то я даже сравнивала две пиктограммы, — продолжала беседу воодушевлённая Лера, — одна прям видно, что структурированная, образы аффективно заряженные, а вторая с феноменом «шага в сторону», выхолощенная… Разница определённо есть, и она прослеживается при патопсихологической диагностике, — завершила она, прислушиваясь к моему учащённому дыханию. — Дорогой, а ты что думаешь насчёт теории о существовании некой модели нарастания симптоматики от шизотипического расстройства до шизофрении? В том случае, когда оно имеет прогредиентность. — Скорее согласен, — выдавил я, глотая ртом воздух. — Психоз развивается в тридцати процентах случаев… — на секунду пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. — Даже если раньше… только квазипсихотические симптомы… Лера подхватила меня за локоть. Впереди уже журчал ручей, почти чёрный в тени высоких клёнов. Лишь кое-где вода пробивалась солнечными бликами сквозь кружево листьев. — Давай до скамейки дойдём? — предложила Лера, указывая рукой на деревянную лавку, стоявшую в укромном уголке у самого слива родниковой воды в небольшой омут. — Да, минуточку… — ответил я, снова останавливаясь, но стараясь, чтобы голос не дрожал от одышки и накатившей слабости в ногах. Соня схватила мамину сумку, вытаскивая оттуда бумажный кораблик и, бросившись напрямик к воде, присела на корточки около скользкого камня. Я дошёл до скамейки и упёрся ладонями в колени. Лера опустилась рядом, её бедро прижалось к моему. — Я как-то могу помочь? — спросила она шёпотом, сливающимся с шумом ручья. — Нормально… — выдохнул я, делая ещё одну попытку выровнять цикл дыхания и сердечный ритм. — Сейчас… пройдёт. Ладонь Леры уверенно накрыла мою руку. Я сжал её пальцы в ответ. Но тут вдруг наши фигуры накрыла чья-то тень, и откуда-то сверху раздался незнакомый женский голос. — Константин Викторович? А я думаю, ошиблась или нет! Я поднял взгляд. Перед нами стояла женщина лет пятидесяти. Через одно её плечо была перекинута дорожная сумка, а сама она выглядела крайне взбудораженной. — Вы, наверное, меня не помните. Я Людмила. Мама Стёпочки! — воскликнула женщина. — Мы три года назад к Вам ходили для снятия шизофрении. Нас к Вам направили, чтобы старший научный сотрудник посмотрел! В памяти медленно возник образ Стёпы и смутные очертания его матери. — А Вы тогда сказали, — оживляясь ещё сильнее, продолжила Людмила, — что нужно в динамике понаблюдать, но сейчас оснований для постановки шизофрении нет! Что симптомы связаны с заболеванием настроения… или как правильнее сказать? — Аффективный спектр, — автоматически подсказал я. — Да, Стёпа… Припоминаю. И как его состояние сейчас? Лицо женщины расцвело такой яркой и безудержной радостью, что оно на мгновение затмило даже осеннее солнце. — Отличное, Константин Викторович! Просто замечательное. Лечение, которое Вы ему переназначили, очень помогло. Мы-то думали, что нас ждёт инвалидность, таблетки до конца жизни, госпитализации! — уже чуть ли не взвизгнула она. — Такое отчаяние было у нас в семье. А Стёпочка-то в университет поступил, учится на программиста, к психологу ходит. Вы мне сына вернули! Слов нет, чтобы всю благодарность описать! — Людмила, большое Вам спасибо, что подошли, — сказал я, выпрямляя спину, чувствуя, как приступ одышки сошёл на нет. — Передайте сыну, что я им очень горжусь и верю в его успех. Талантливые программисты нужны нашей стране. — Обязательно передам! — просияла женщина. — Он Вас вспоминает до сих пор, даже друзьям своим говорит, что к психиатру не стыдно обращаться. Направляет в Вашу больницу младших товарищей, — на секунду она запнулась, неловко усмехаясь. — Ой… мешаю я, наверное. Вы с семьёй отдыхаете, — Людмила оглядела прыгающую Соню, довольную от того, что её кораблик плывёт быстрее. — Спасибо ещё раз. Низкий поклон таким докторам, Константин Викторович! Она ещё раз кивнула, но уже Лере, и, смущённо улыбаясь, заспешила обратно по тропинке. Женщина скрылась за поворотом, и в воздухе снова остались лишь звуки ручья и шелеста крон. Я ещё какое-то время следил за тем, как Соня палочкой пытается направить кораблик в нужную сторону, но слова Людмилы как будто обнажили во мне что-то глубоко уязвимое, запрятанное, и мозг мой раз за разом пытался осмыслить это, потому что броня самообладания уже начинала давать трещины. Я повернулся к Лере. Как же красиво лучик солнца играл на её длинных, полуприкрытых ресницах. — Любимая… — робко начал я, — знаю, что просьба детская, почти инфантильная, но я испытывая острую потребность в дополнительном подтверждении от тебя. Прямо сейчас, — я проронил стыдливую усмешку. Лера нахмурилась в недоумении. — Скажи, что моя жизнь имела смысл. Что вот этот случай со Стёпой… что он не единичный, что он подкрепляет мой вклад в будущее поколений, — я сделал паузу, понимая, как же глупо и по-детски звучит моя речь. — И что я не зря… не зря отдал себя служению людям. Взгляд супруги стал ещё более удивлённым, будто бы я спросил, а точно ли небо синее. — Костя, да ты что? — с нежной укоризной сказала она. — Ты сомневаешься? Даже если бы ты не спас десятки таких Стёп, не вернул к жизни тех, кто уже попрощался с ней, то посмотри туда, — Лера указала подбородком в сторону ручья. Соня вытащила кораблик из воды, расплёскивая брызги и, смеясь, прилепила золотой листик к бумаге, восторженно напевая только что придуманную ею песенку. — Посмотри на то, как счастлива твоя дочь. Разве не это смысл? Разве не это самое главное твоё «служение»? Она вновь повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул лазурный огонь, прикрытый под оправой очков. — А я? — она коснулась пальцами моей щеки. — Помни о том, что ты сделал особенной мою жизнь. Не просто «служил людям» где-то там, в больнице. Ты сделал всё, чтобы мы с Соней чувствовали твою заботу и преданность. Я поднёс её руку к губам, коснувшись костяшек пальцев долгим, безмолвным поцелуем. Острая, почти паническая потребность в признании сменилась выстраданным успокоением. Даже если бы всё остальное было стёрто, то мне было бы достаточно просто любить их. — Судьба иронична, — наконец, сказал я. — Меня убедили в том, что врачебные ошибки губительны, и это неоспоримая правда. Но ты никогда не думала о том, что наше счастье зародилось именно из-за моей инверсии фазы, вызванной неверно назначенными трициклическими антидепрессантами? Что именно досадная медикаментозная погрешность и неверно выбранная тактика лечения подарила мне самое дорогое — тебя. Супруга залилась смехом, легонько ущипнув меня за ткань брюк. — Доктор Клингер, — хихикнула она, — Ваша шизоидная романтика просто очаровательна. Я приобнял её за талию, прижимая к себе. Такого уровня духовной близости я не испытывал ещё ни с кем. Наша любовь прошла испытание самым страшным из всех возможных явлений — болезнью. Долгие семь лет мы боролись за то, чтобы вырвать право на стабильность из пасти смертоносного чудовища, пройдя путь от того мистического, почти божественного, видения на рок-концерте до крепкой и нерушимой связи двух сердец, которые не мыслят о существовании друг без друга. И это… бесспорно, имело смысл.