chapter 14

*** На кухонном столе — открытая тетрадь. Чернила в ручке чуть расплылись от влажного пальца. Роузи сидела, прикусив губу, и писала: Понедельник — тыквенный суп, курица с шалфеем. Вторник — что-то с рыбой. Мистер Нотт вроде любит треску… Или не любит? Не спрашивала. Среда — что-нибудь простое. Что любят одинокие люди? Тео вошёл тихо. Остановился за её спиной и прочитал все, что она написала.    — Я не ем треску, — сказал он, без приветствия. Голос был немного хриплый, только проснулся. Она обернулась резко, роняя ручку из трясущихся рук.    — Прошу прощения, я…   — Но если ты её приготовишь — съем, — добавил он, чуть тише. Она слишком резко кивнула и снова опустила глаза в бумагу, чтобы спрятать краснеющие щеки. Она уже 3 дня не могла спокойно спать, вспоминая их поцелуи в пятницу ночью.  Теодор остался стоять сзади. Не ушёл. Молчал, но наблюдал. *** Утро.  Воздух свежий, с привкусом Лондона — чуть мокрый, чуть холодный.  Девушка вышла босиком, накинув лишь серый кардиган поверх сорочки. В руках была чашка чая. Она прислонилась к перилам, закрыв глаза, и даже почти не вздрогнула, когда сзади тихо открылась дверь. Теодор.  Растрепанные волосы, свитер с длинными рукавами, чашка кофе в руке. Он не подошёл близко. Просто встал поодаль, тоже у перил. Но почему он пришел на балкон с ее стороны крыла, ведь его балкон находился на южном, а не на северном?   — Ты всегда выходишь сюда? — спросил он, глядя куда-то вдаль. Болтать, узнавать немного друг о друге для них становилось чем-то привычным.    — Только когда трудно дышать в вашем доме. Она не смотрела на него. Он лишь наблюдал за ней со стороны: она отпила теплый чай, подставляя лицо под лучи выходящего солнца и, прикрыв глаза, улыбнулась миру. Тео не ответил на ее слова. Лишь с интересом наблюдал.  Ветер чуть тронул её волосы. Она не поправила. Он хотел, но не позволил себе. *** Соседи — милейшие, вечно сплетничающие пожилые богатые женщины.  Однажды Роузи задержалась у ворот, разговаривая с миссис Грей и её пуделем. Теодор, уставший после работы с клиентами, проходил мимо, возвращаясь из города.  Остановился, не вмешиваясь. Он смотрел на неё: как она кивает, улыбается, что-то говорит, прижимая пальцы к губам, как будто боится говорить слишком громко. Она смеялась. По-настоящему и легко, с той же ровной спиной.  Нотт наблюдал, и внутри него будто что-то сжалось. Она не была его. Даже сейчас. Даже здесь. Она просто… была. И этого почему-то становилось слишком много. *** Тэтчер пришла позже. Нотт уже сидел, расстегнув воротник, с бокалом в руке. Её шаги он уже узнал по звуку.   — Не спишь? — спросила она. Он покачал головой. Ведьма села на край кресла напротив, поджав ноги. Взяла книгу, которую он ей подарил. Но пока не открыла. Пара долго молчала. Камин потрескивал. Тени играли на стенах. Из кухни слышались голоса эльфов.    — Я сегодня дотронулась до твоей руки, когда проходила мимо, — вдруг сказала она. Кудрявый потрепал кудри и поднял медовый взгляд, пока его молодая жена смотрела на огонь.   — Случайно? — тихо спросил он.   — Да. Но потом почти целый час думала об этом. Как будто обожглась. Странно, не так ли?  Тео не ответил. И только потом, когда она встала и пошла к выходу, он прошептал, уже когда она почти вышла:   — Я тоже думаю об этом. *** Теодор целовал её уже несколько раз. Сначала случайно. Не в том смысле, что он оступился или споткнулся губами о её губы. Нет. Просто момент был… не по сценарию. Они тогда сидели слишком близко: Роуз тихо засмеялась, как всегда прикрывая рот пальчиками, будто не имела права быть весёлой. Он смотрел на неё слишком пристально. И в какой-то миг просто потянулся. Осторожно, как к хрупкому стеклу. Коснулся губ. Она не отпрянула. И даже не удивилась. Только неровно выдохнула. Во второй раз, когда она читала у камина и не заметила, что он вошёл. Девушка подняла взгляд, и у него снова защемило в груди. Он прошёл мимо, наклонился и коснулся её губ так мимолётно, будто проверял, сон ли это. Сам не понял, что сделал.  Она ответила так трепетно, с таким дыханием, будто весь её день состоял из ожидания этого одного поцелуя. В третий они просто стояли в коридоре. Тео сказал что-то раздражённое и холодное. Блондинка ответила, как всегда мягко, не защищаясь, не упрекая. И он почувствовал в горле что-то горькое. Тогда он целовал её уже иначе: чуть сильнее, чуть жаднее. И ей это понравилось, он чувствовал. С тех пор… он начал замечать всё. Как она ходит. Как стоит у окна. Как пьёт чай, обхватив кружку двумя руками. Как хмурит брови, когда читает. Как стирает слёзы, которых вроде бы нет, если думает, что он не видит. Он стал смотреть на неё очень много. Даже неприлично много. И это начало пугать его. Он не мог понять — это просто удобная привычка? Привлекательная девушка, которая всегда рядом? Или что-то другое? Первое время после свадьбы он всё ещё думал о Ханне. Её смех. Её темные волосы. Её привычка бросать вызов даже тишине. Он думал: "Я всё ещё люблю её." Но с каждым утром, с каждым поцелуем, с каждой чашкой чая, которую Роуз молча оставляла у его двери — Ханна отступала. Роуз не была похожа на неё. Она не спорила, не повышала голос, не играла, не манипулировала. Она просто… была где-то рядом. Такая тихая, усталая, тёплая, вежливая. Слишком вежливая. Иногда это раздражало Теодора, но со временем наоборот цепляло.  Мужчина стал замечать её фигуру. Как платье мягко облегает бедра. Какие у неё изящные ключицы, немного торчащие, когда она надевает ночную сорочку. Какой у неё ровный, тонкий нос, и пухлые губы, которые никогда не выглядят накрашенными, но всё равно вызывают желание прикоснуться. Он стал думать: "А если бы это не был брак по договорённости? Я бы всё равно заметил её. Я бы всё равно захотел её." А потом сразу же начинал себя ненавидеть за то, что он предаёт. Его бросало из крайности в крайность.  Он искренне думал, что предает Ханну, предает свою "верность", предает даже свои собственные слова: "Я никогда не полюблю другую." Но всё это уже звучало не так, как раньше, ведь в какой-то момент он стал понимать Роузи. Её послушность и покорность не были слабостью. Это была защита, умение выживать. Называйте как хотите.  Тонкая, изломанная стратегия, которую она выработала, чтобы не сломаться среди тех, кто сильнее. Он стал уважать и ценить это. И… восхищаться. Тео импонировало, как она молчит. Как не требует, не просит, не жалуется. Он начал думать, что она — не "удобная", как думалось раньше. Она стальная. Только тонкая и очень хрупкая. Он просыпался утром и слушал, как она ходит босиком по коридору. Смотрел, как поправляет заколку в волосах. Ждал момента, когда она случайно прикоснётся к его пальцам за столом. И каждый раз, когда она трогала его — будто огонь стал прожигать кожу. Он хотел бы сказать себе, что всё это пройдёт. Что это просто тело. Привычка. Тепло в доме, к которому он не привык. Но всё чаще ловил себя на том, что думает: "Может, не такая уж и плохая у меня жена." "Может, я… не зря." Теодор начал видеть, как она расцветает. Не сразу. Не так, как это происходит в книгах, где героиня внезапно снимает очки, надевает платье и сходит с ума от счастья. Нет. Это было как тёплая весна после долгой, тяжёлой зимы. Та, что приходит медленно, незаметно, через скрипучие оттаявшие ступеньки, через солнце, которое случайно задерживается на чужом лице чуть дольше. Он заметил, как она стала держать спину еще ровнее. Как шла по дому не украдкой, не как гостья, не как человек, которому здесь не место. А просто… шла. Медленно, в своих лёгких платьях, с мягкой походкой, не боясь скрипнуть полом, не избегая взглядов. Роузи стала говорить чуть больше и увереннее. Не по делу, не вежливо, а иногда просто так. Она обсуждала такие мелочи, как про сад, про книги, про соседку, у которой родилась сова. И он стал слышать в её голосе себя. Его стиль, его интонации. То, как она запоминала его слова и потом будто вкладывала их обратно сквозь свою мягкость, как умеет только она.  Девушка улыбалась чаще. Не всем, а себе. Например в зеркало, в чашку чая, в окно.  Он ловил эти маленькие улыбки и чувствовал, как в нём что-то трескается, что-то тёплое, которое он боялся впустить. Иногда она ставила музыку в своей комнате. Старую, инструментальную. И он останавливался у её двери, слыша, как она тихо напевает, не зная, что кто-то слушает. Но Нотт не входил. Он просто стоял в коридоре, не дыша, и ощущал, что в доме, наконец, живёт женщина, а не тень. Она вышивала.  Ухаживала за садом.  Дружила с соседями.  Писала что-то в тетрадь с лицом, как у взрослой, но глазами девочки. И каждый раз, когда он смотрел на неё, ему становилось боязно, не по себе, страшно, потому что он начал желать её по-настоящему. Не просто телом. Не просто взглядом. Он начал гордиться ею, её сдержанностью, тонким вкусом, красотой и спокойствием. И потом Теодор начал думать: "А я достоин такой женщины?" "Я когда-нибудь буду тем, кто сможет расцвести рядом с ней, так же, как она рядом со мной?" Однажды он вошёл в библиотеку и застал её босую как обычно, в простой домашней юбке, с волосами, заплетёнными на затылке, как у школьницы. Она стояла на коленях у нижних полок, вытирая пыль с книг, и пела себе под нос. Он просто стоял и смотрел на эту картину.  Потом сказал:   — Ты стала другой. Она снова резко обернулась, чуть вздрогнув.   — Прости? Он подошёл ближе, присел рядом, помотав головой.   — Я сказал, ты изменилась. Ты стала… теплее. Живее. Она смущенно опустила глаза и продолжила вытирать пыль дрожащими пальцами.   — Это вы просто стали смотреть. И он не нашёл, что ответить.