2. Практически обычное утро

Лика не любила зеркала. Не потому, что считала себя некрасивой — она вообще не привыкла оценивать внешность в этих категориях. Но в последнее время любое отражение казалось чужим: бледная кожа, голубые глаза, под которыми виднелись темные круги, а на уголках кожа покраснела от частых срывов. Волосы тёплого блонда повисли тусклыми прядями, чуть ниже ключиц. Милое лицо, как говорили в детдоме воспитательницы, сейчас выглядело уставшим и безжизненным. Она росла в приюте — в маленькой группе, где все знали друг друга по именам и прозвищам, где могли подраться из-за игрушки, а через пять минут делиться последней карамелькой. Там у неё были друзья — настоящие, хоть и шумные, со своими тараканами. Они понимали друг друга без слов. В университете всё оказалось иначе. Здесь было много людей, но они общались в отдельных группах. И места Лика ни в одной из них себе не нашла. Все, что в ней интересовало окружающих - это ее прошлое в приюте. Когда же истории про сиротскую жизнь ребенка заканчивались на последующем взрослении - интерес к ней тут же пропадал.  Училась Лика неплохо, даже хорошо. Но в отличие от тех, кто мог позволить себе думать только о зачётах и курсовых, она считала ещё и деньги. Стипендии едва хватало на еду и оплату общежития, а подработка так и оставалась мечтой. Варианты она рассматривала самые разные. Кассиром — пожалуйста, хоть завтра, лишь бы можно было совмещать с очным обучением. Несколько раз она приходила на собеседования, но каждый раз уходила с вежливым отказом: «Извините, нам нужен человек на полный рабочий день». Комната в общаге была её маленьким убежищем и напоминанием, что уюта можно добиться и в четырёх голых стенах. На подоконнике — три горшка с цветами, два из которых она принесла ещё с первого курса. Под кроватью — пара коробок с книгами, которые так и не прочитала. На стене висела гирлянда, у которой перегорели половина лампочек, но снимать её она не хотела: свет, даже такой, казался ей хоть каким-то источником душевного тепла. Она всегда выбирала одежду, в которой можно было спрятаться: свободные свитера, длинные кардиганы, широкие брюки. Даже летом, когда солнце жарило так, что асфальт мягко пружинил под ногами, она надевала лёгкие штаны и футболку, заправленную за пояс. Топы и короткие юбки — нет. Никогда. Не потому что стеснялась фигуры — просто не хотела показывать себя всем вокруг. Это сразу же вызывало почти физический дискомфорт. Лика всё чаще ловила себя на том, что её дни становятся одинаковыми, как копии одной и той же фотографии, где меняется только дата внизу. Утро — занятия, после которых в голове крутятся списки долгов и недоделанных заданий. Вечер — та же комната в общежитии, где гирлянда горит вполсилы, а за окном чужие окна мигают светом, словно из другого, более живого мира. Мысли о том, что всё идёт в тупик, накатывали волнами: вроде бы ещё можно выкарабкаться, но сил меньше с каждым днём. Она не считала себя слабой, но понимала, что медленно скатывается в состояние, когда ничего не хочется. Лёгкая, почти незаметная со стороны депрессия обволакивала её, как туман: не удушала, но и не выпускала. Иногда ей казалось, что она уже наполовину живёт на автопилоте. Проснулась — пошла. Вернулась — легла. Между этим — лишь бесконечная череда мелких обязанностей. Временами это ощущалось как тихое одиночество, настолько глубокое, что даже слова переставали иметь вес. И в такие моменты Лика чувствовала — если что-то не изменится, она просто растворится в этой серой повседневности. Несмотря на своё состояние, девушка никогда не отказывала в помощи другим. Даже когда казалось, что у неё самой нет сил, в ней оставалась эта тихая привычка — подставить плечо, сделать хоть что-то. Именно поэтому в тот вечер она не прошла мимо женщины в шали.

***

Утро следующего дня встретило её серым, вязким светом, пробивающимся сквозь тяжёлые шторы. Лика сидела на кровати, ссутулившись, и смотрела в одну точку, словно пытаясь выцепить из пустоты ответ. События вчерашнего вечера прокручивались в голове обрывками, как рваная плёнка старого кино: чужое бледное лицо, уставший и пронзительный взгляд, внезапная вспышка образов… Странная клиника с потолками, уходящими в тьму, медсёстры с пустыми глазами, силуэты, не имеющие права существовать. Она не могла решить, действительно ли всё это произошло, или же её разум, измотанный хроническим стрессом и бессонными ночами, начал искажать реальность. Лика провела рукой по спутанным волосам, будто пытаясь прогнать видения, и в этот момент услышала, как дверь тихо открылась. В комнату вошла Марта — высокая девушка с длинными рыжими волосами. Лика словно только сейчас вспомнила о ней. Обычно они обменивались парой фраз по бытовым вопросам, и на этом всё. Лика всегда выполняла свои обязанности в срок, почти на автомате, так что поводов для общения было мало. — Ты как? — спросила Марта, задержав на ней внимательный взгляд. — Вчера вернулась бледная, как призрак. Ни слова не сказала и сразу в постель. Хотя, честно, я слышала, что уснула ты не сразу. — Всё в порядке, — отозвалась Лика, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Марта чуть приподняла бровь, но спорить не стала. — Ладно, — сказала она, подходя к шкафу. — Но иногда полезно быть честной хотя бы с собой. "Да уж..." — подумала блондинка, опустив взгляд на свои ладони, все еще слегка дрожащие. "Возможно, она и права."

Утро на кухне общежития текло своим чередом: скрип двери, шум кофеварки, запах разгорячённого пластика, тихие разговоры о планах, утренние сплетни. Лика прошла на кухню, закрыла за собой дверь и включила чайник. Привычные звуки утреннего ритуала наполнили комнату: щелчок выключателя, шум воды, шорох упаковки с кофе — всё это помогало ей поверить в последовательность дня, даже если внутри всё было беспорядочно. Она наполнила кружку до краёв, втянула пару глубоких вдохов, и пар обжёг ладони и нос; тепло было простым, но необходимым для дальнейшего дня. На завтрак тост с тонким слоем джема и йогурт, который стоял в холодильнике уже день-другой. Просто еда, на которой держалась её обычная жизнь. Казалось, сон никуда не делся: веки оставались тяжёлыми, ноги — ватными. Лика пробежала глазами по строкам утренних сообщений — все без изменений. Закрыла ноутбук и надела пальто. Снова ритуал — шарф, ключи, сумка. Вышла из комнаты, выключила свет и закрыла дверь за собой. По пути в университет она ловила мелкие звуки города — продавщицу у киоска, стук трамвайных рельсов, чей‑то смех, далеко звучащий. Все эти звуки словно проходили через стекло; они не принадлежали ей, как будто она наблюдала за миром через тонкую плёнку. В аудиториях было людно: кто‑то обсуждал подработку в кофейне, кто‑то радовался дню рождения подруги, третьи шутливо пересказывали, как преподаватель отчитал девушку за «неподобающую» одежду. Эти волны разговоров не касались её, и всё же Лика ловила их, как если бы подслушивала чью‑то приватную радиопередачу. Она села на подоконник в длинном коридоре между парами, прижала к ладоням тёплый стаканчик кофе из автомата, и продолжила слушать: мир оставался занятым собой. Но среди привычного шума её внимание зацепилось за нечто неправильное. У входа в аудиторию стоял высокий молодой человек в тёмном пальто; он оглядывался в сторону, разговаривая с кем‑то, а его тень на белой стене вела себя не так, как должно было. Тень сначала повторяла движение, затем, почти неуловимо, отстала; линии её контура стали слишком чёткими, будто вырезанными. И в момент, когда парень встал в проходе и повернул голову — тень обратила на неё своё лицо. Вместо глаз — два светлых, миндалевидных пятна, которые не были ни бликами, ни отражением. Они как будто светились изнутри, и взгляд этих пятен остановился на Лике так пронзительно, что колени немного затряслись. Сердце застучало быстрее; чашка в её руках дрогнула, и тёплый кофе чуть плеснул на ладонь. Мир вернулся так же неожиданно, как и ушёл. Тень снова слилась с хозяином; парень пошёл дальше, смешался с потоком студентов, и за секунду коридор наполнился обычным шумом. Лика сделала глоток — кофе был горьким и горячим, — и попыталась убедить себя, что это была банальная усталость. Что очертания тени — её воображение. Что глаза — просто блики от окна. Но в глубине грудной клетки что‑то тихо нащупывало тревогу: ощущение, что теперь за ней наблюдают.