Месяц до свадьбы

      Первые лучи солнца, упрямо пробиваясь сквозь щель между тяжелыми шторами из итальянского бархата, выхватили из предрассветной синевы спальни золотистую прядь волос Стеллы на белоснежной подушке и мужественный изгиб голой мужской лопатки рядом. Воздух висел густой духотой, пропитанный смесью кондиционера для белья с нотами ванили и сандала, и насыщенным, чуть солоноватым теплом двух тел, сплетенных во сне. Оливер, уже бодрствующий, приподнялся на локте. Его пальцы, шершавые от чертежей и инструментов, медленно, с почти гипнотической нежностью, скользили по изгибу её позвоночника — от чувствительной впадины у основания шеи до талии, вызывая мурашки и напоминая о том, как именно эта линия выгибалась под его ладонями ночью, отвечая на каждый жест.       — Доброе утро, солнышко, — его голос, хрипловатый от сна и недавней страсти, прозвучал прямо над её ухом, заставив губы Стеллы непроизвольно дрогнуть в улыбке, спрятанной в подушку. — Не жди меня сегодня на ужин. Этот проклятый мост за городом… инженеры бьют тревогу, нужно осмотреть опоры до полудня. Вернусь поздно, может, за полночь, — его губы коснулись того самого чувствительного места под мочкой уха, которое сводило её с ума, вызвав знакомый трепет и волну тепла.       Стелла перевернулась, утопая взглядом в его серо-голубых глазах — таких спокойных, ясных и бесконечно своих в этот момент. Она вспомнила вчерашнее — его настойчивые руки, шепот, смешанный с её именем, его власть над её телом. Любовь к нему теплой волной накрыла остатки утренней дремоты.       — Я сегодня с Аментией, — прошептала она, проводя кончиком пальца по линии его скулы. — Едем к Блум. Цветочная миссия продолжается.       — Уверен, ты справишься, — он поцеловал её в губы нежно. — Главное — не дай Аментии устроить истерику посреди оранжереи. Или дай, но сними это на видео.       Он встал, его силуэт в косых лучах был рельефным и сильным.       "Aromatto" — крошечная кофейня, спрятанная в тенистом переулке, встретила их густым ароматом свежесмолотых эфиопских зерен, теплого круассана с ванильным кремом и кожи диванов. Аментия, в нежно-сиреневом костюме, напоминающем первый лепесток орхидеи, нервно вращала массивный браслет Cartier на тонком запястье. Её глаза, обычно яркие и смелые, сегодня казались чуть больше, с синеватыми тенями под ними, словно нарисованными.       — Стелла, я сегодня почти не сомкнула глаз, — призналась она, отодвигая изысканный капучино с идеальной розой из молочной пены. — Все дни смешались в один. Эта женитьба… — она сделала глоток воздуха, — я хочу, чтобы всё было, как у родителей. Один раз и навсегда, — она смотрела на Стеллу, ища в её глазах понимания. — Папа… он всегда говорил, что это безупречный союз на века. Я должна быть идеальной женой, хозяйкой, лицом семьи. А я… — её губы дрогнули, — я иногда чувствую себя глупой девочкой, которая надевает мамины туфли и играет во взрослую жизнь. А Брендон… он такой сильный, добился всего сам. Теперь я боюсь… что не соответствую ему.       Стелла протянула руку через столик, накрыв её холодные пальцы своими теплыми. Кожа Аментии была как мрамор.       — Брендон выбрал тебя, Аментия, — сказала она твердо, глядя ей прямо в глаза. — Он видит тебя настоящую и любит именно такой, — она сделала паузу, давая словам проникнуть глубже.       Напряжение в лице Аментии чуть ослабло. Она слабо улыбнулась, сжимая пальцы Стеллы в ответ.       — Расскажи мне о нем… о Брендоне, — попросила она вдруг, глаза загорелись неподдельным любопытством. — То, что знаешь только ты. Чтобы… чтобы я могла… узнать его лучше. Каким он был в детстве?       Стелла откинулась на спинку кожаного кресла, позволив волне теплых воспоминаний накрыть себя. За окном кофейни город начинал новый день, а она перенеслась на два десятилетия назад.       — В детстве? — рассмеялась она тихо, и в её смехе звенела нежность. — Ох, Аментия… Он был ходячей катастрофой. Вечно в ссадинах, синяках, с разбитыми коленками. Помню, как в десять лет он решил, что может прыгнуть с сарая старика с зонтом, как Мэри Поппинс, — Глаза Стеллы затуманились, глядя в прошлое. — Зонт вывернуло наизнанку в первую же секунду и он приземлился прямиком в куст крапивы. И… у него была коллекция камней. Самых обычных, с улицы. Но он каждому давал имя, придумывал историю. Хранил их в коробке из-под папиных ботинок под кроватью, — голос Стеллы стал тише. — Он всегда был упрям. И если уж Брендон Диас что-то задумал — он сдвинет для этого целые горы, — Стелла вздохнула, возвращаясь в настоящее. Кофе остывал.       Аментия слушала, затаив дыхание, её глаза блестели от навернувшихся слез и смеха одновременно.       — Стелла, это чудесно! Я обязательно напомню про зонтик при папе! Пусть знает, что его невеста обладает компроматом!       "Bloom’s Secret Garden" встретил их разнообразием ароматов: сладость гардений, терпкая свежесть эвкалипта, пьянящий дурман тубероз, смешанные с запахом влажной, живой земли и зелени. Казалось, сама атмосфера здесь дышала. Повсюду буйствовали краски: алые стрелы антуриумов, небесно-голубые шары гортензий, лимонные водопады лилий, каскады пурпурных петуний, свисающие с кованых балок. Блум, в просторном холщовом фартуке, испачканном землей и зеленью, с рыжим хвостом, выбивающимся из-под цветастой косынки, встретила их у двери, сияя улыбкой, способной растопить лед.       — Стелла! Вы опоздали на пять минут, цветочная фея начинает волноваться! — они обнялись, пахну друг другу землей и цитрусовым парфюмом Стеллы. — Аментия, поздравляю! Стелла по телефону только и говорила, что о ваших «Поцелуях невесты». Вот так задачка!       — Блум, ты наше спасение, — выдохнула Аментия, оглядываясь с благоговейным восторгом. Её тревога, казалось, растворилась в этом празднике цвета.       — Мы сотворим шедевр! — Блум энергично махнула рукой, указывая вглубь оранжереи. — Флора! Покажись, Иди сюда!       Из-за гигантского фикуса лираты, чьи воздушные корни спускались, как занавес, появилась девушка. Зеленые глаза цвета молодых дубовых листьев, теплые и глубокие, каштановые волосы, заплетенные в две толстые, небрежные косы, украшенные живыми цветами — крошечными белыми ромашками и нежными синими незабудками. На ней было свободное платье льняного цвета, напоминающее тунику, а на руках — легкие царапинки и потертости. Она улыбнулась застенчиво, но в самой её осанке, в спокойном взгляде читалась глубокая, тихая сила, как у старого дерева.       — Привет, — её голос был тихим, мелодичным, как шелест листьев на ветру. — Я Флора. Блум говорила, вам нужны пионы?       Аментия замерла, очарованная. В этой девушке была какая-то первозданная гармония.       — Да… «Поцелуй Невесты». Они такие… нежные, пыльно-розовые, с перламутровым сиянием, как первый свет зари на облаке        Флора кивнула, её глаза загорелись узнаванием и профессиональным азартом. — О, да… Paeonia lactiflora. Редкая жемчужина. Пик их цветения миновал, но… — она сделала плавный шаг к стеллажу с горшками, её движения были грациозны и точны, как у феи. — …мы можем создать иллюзию той нежности. Игра оттенков. Вот, смотрите.        Её руки, сильные и нежные одновременно, собрали несколько стеблей: крупную розу сорта Quicksand — её лепестки были цвета запыленного розового кварца; пушистые, звездчатые соцветия астранции Roma — холодного серебристо-розового оттенка; веточку эвкалипта Baby Blue с нежным сизым налетом на листьях; несколько полураспустившихся пионов Soft Salmon — их лепестки действительно переливались пыльной розой и перламутром.       — Добавим немного белого лизиантуса для воздушности и прозрачности… И вуаля, — она ловко соединила стебли в свободную, но гармоничную композицию. — Не точная копия, но уникальная, живая, в духе вашей пудровой сказки. И более доступная.       Аментия ахнула, прижав руки к груди. Слезы снова навернулись на глаза, но теперь от восторга. — Это… это совершенство! Стелла? Ты видишь?       Стелла, наблюдая, как Флора с хирургической точностью добавляла и убирала стебли, вращая композицию в руках, как драгоценность, могла только восхищенно кивнуть. — Флора, вы волшебница. Аментия права — это идеально.       Работа закипела. Под чутким руководством Флоры и с энергичной поддержкой Блум они создали образ: алтарная арка — пышные шары гортензий сорта Angels Blush и Silver Dollar, переплетенные серебристым эвкалиптом и нежной клематис; композиции для столов — невысокие, в прозрачных стеклянных сосудах с плавающими свечами и теми самыми «пыльными» пионами, розами и астранцией; бутоньерки для жениха и шаферов — скромные веточки эвкалипта с крошечной кварцевой розой. Букет невесты Флора обещала собрать сама, в день свадьбы, чтобы цветы дышали свежестью. Оранжерея наполнилась творческим гудением, женским смехом, шелестом листьев и тихой, уверенной речью Флоры, которая, расцветая в своей стихии, рассказывала о языке цветов, о том, как оттенок влияет на настроение, с заразительной страстью.       Пентхаус Аментии, огромный, выдержанный в стиле минимализма с дорогими акцентами, пах теперь не только дизайнерскими духами, но и… бодрящим ароматом пепперони и расплавленного сыра с дорогой пиццы. Аментия, сбросив каблуки, щедро налила в огромные бокалы насыщенное бордо.       — Останься, Стелла! Оливер все равно на работу до ночи! А мы посидим… поболтаем. Отметим наш поход за цветами!       Стелла, расслабленная удачным днем, теплым общением с Блум и Флорой, и самой атмосферой, позволила себя уговорить. Она отправила Оливеру короткое: «Отмечаем наш цветочный триумф шампанским. Задержусь в гостях. Не волнуйся!» Ответ пришел почти мгновенно: «Горжусь вами! Веселитесь от души. Целую.»       Вино лилось рекой. Пицца оказалась божественно вкусной. Разговоры текли легко, перескакивая с темы на тему. С каждой рюмкой Аментия становилась все громче, эмоциональнее и откровеннее. Она тащила Стеллу в свою гардеробную — просторную комнату, больше похожую на музей высокой моды.       — Смотри! — она достала платье — струящееся, цвета морской волны, с асимметричным подолом. — Это — Милан! — она сунула платье Стелле. — Примерь! Ты будешь как богиня грозы! А я… вот это! — она надела нелепую, но роскошную меховую шапку-ушанку цвета фуксии и набросила поверх шелковое кимоно с вышитыми драконами, подаренное в Токио.       Они корчили рожи, хохотали до икоты, валяясь на мягком персидском ковре среди разбросанных сокровищ мировой моды. Аментия включила оглушительный европейский поп, пыталась танцевать, спотыкалась о подол кимоно и падала, заливаясь смехом. Стелла, обычно так тщательно контролирующая себя, чувствовала, как алкоголь и бесшабашная, освобождающая энергия Аментии размывают её защитные стены. Она смеялась громко и свободно, танцевала неуклюже, позволив платью обвить её ноги. Аментия написала Оливеру: «Твоя принцесса у меня! Устраиваем показ мод!» и прислала смазанное селфи двух краснолицых красавиц в мехах и шелках на фоне одежного хаоса. Оливер ответил: «Выглядите шикарно! Завидую вашему веселью.»       Хаос достиг апогея, когда дверь открылась. На пороге замер Брендон, с дорогим кожаным портфелем в одной руке и выражением лица человека, случайно попавшего на съемки комедии. Он снял пальто, медленно оглядывая поле боя: пустые бутылки дорогого бордо, коробка от пиццы, горы дизайнерской одежды на полу и двух своих любимых женщин, сидящих посреди этого великолепного бардака в вызывающих нарядах, с бокалами в руках.        Аментия, увидев его, взвизгнула: — Пууупсик! Ты прие-ехал! Смотри! Мы со Стеллой… решили проверить свои модельные способности! — она попыталась встать, споткнулась о рукав кимоно и плюхнулась обратно, заливаясь хриплым смехом.       Стелла, чувствуя, как комната слегка плывет, попыталась придать лицу достойное выражение, но это только спровоцировало новый приступ хохота у них обеих. Брендон покачал головой, но широкая, искренняя улыбка озарила его лицо. Он подошел, легко поднял Аментию, крепко обнял, несмотря на её театральные стоны: «Мой макияж, котик! Ты его испортишь!».       — Вижу, культурная программа удалась, — произнес он, целуя её в висок. Его взгляд нашел Стеллу. — И ты, Хармон, сняла корону. Редкостное зрелище. Почти как в старые времена.       — Я уже как раз собиралась сбегать с этого бала… — с трудом выдавила Стелла, жестом обрисовывая масштаб катастрофы. Ей стало одновременно стыдно и невероятно легко.       — Ты не поедешь одна! — провозгласила Аментия, внезапно став серьезной. Она оттолкнула Брендона и уставилась на него властным, но мутным взглядом. — Ты отвезешь Стеллу домой. Приказ Невесты! — она пошатнулась. Брендон ловко подхватил её под руку.       — Есть, Главнокомандующий. Ложись спать, а я доставлю товар безопасно и в целости.       Аментия, бормоча что-то невнятное, позволила отвести себя в спальню, по пути пытаясь снять ушанку.       Тишина в салоне мощного внедорожника после шума и музыки пентхауса была почти физической. Мягкое кресло, прохладная кожа, приглушенный гул двигателя. Огни ночного города проплывали за тонированными стеклами, рисуя на лицах мелькающие узоры света и тени. Стелла прислонилась головой к прохладному стеклу, пытаясь совладать с легким головокружением и накатывающей волной смущения. Брендон молча вел машину, его профиль в полумраке был сосредоточенным, но не напряженным.       — Извини за… это представление, — наконец проговорила Стелла, голос её звучал слегка хрипло. — Она так хотела… отблагодарить меня.        Брендон фыркнул, коротко, добродушно. — Я рад, что ты дала себе отдохнуть. Тебе нужны такие вечера.        Его слова, неожиданно точные и теплые, тронули что-то глубоко внутри. Стелла смотрела на мелькающие огни витрин.       — С Аментией… просто, — призналась она. — Она… умеет заразить хорошим настроением, — пауза. — Она сегодня просила рассказать о тебе. Про твою коллекцию камней. И про полет Мэри Поппинс в крапиву,  — она тихо засмеялась.       Брендон рассмеялся громче, более свободно.       — Боже, камни… Я их до сих пор где-то храню, наверное. На чердаке у мамы. Стыдоба. А ты… помнишь все наши авантюры.       — Ты был моим лучшим другом, — просто сказала Стелла. И почему-то, глядя в темноту за окном, на огни, растворяющиеся в дожде, добавила легко, как о давно забытой шалости:  — Мне нравилось все в тебе тогда. Даже твоя вечная неуклюжесть. Ты… ты мне нравился, — она произнесла это с легкой усмешкой в голосе, как будто вспоминая смешной анекдот.       Тишина в салоне стала чуть плотнее, но не тягучей. Казалось, даже двигатель приглушил свой рокот. Стелла почувствовала, как кровь ударила в лицо и рискнула взглянуть на него. Он смотрел на дорогу, но его пальцы крепче сжали руль. Лицо в мерцающем свете фонарей было непроницаемым. Потом он медленно выдохнул.       — Я тоже… — он парировал в том же шутливом тоне. —  …если честно, был по уши влюблён в тебя. Думал, ты не видишь или делаешь вид, что не замечаешь, — он произнес это так же легко, как она, как будто признаваясь в давней, смешной детской проказе.       Стелла почувствовала легкий толчок под сердцем, не ожидая, что он ответит. Эти детские чувства, о которых они никогда не говорили, вдруг оказались здесь, в машине, признанные как факт, но не разобранные по косточкам. Она промолчала, глядя на дворники, сметающие с ветрового стекла капли дождя.       Машина плавно остановилась у её дома. Брендон выключил двигатель. Тишина повисла, но теперь она была другой — наэлектризованной воспоминаниями. Он повернулся к ней. В полумраке его глаза блестели знакомым смешком, но в глубине было что-то серьезное.       — Прибыли, сияшка, — произнес он, его голос был теплым, дружеским. Никакого намека на тяжесть или неловкость после признаний. — Дойдёшь сама или требуется доставка до двери?       — Дойду, — Стелла постаралась ответить так же легко, открывая дверь.        Он все же вышел, обошел машину. Дождь накрапывал мелкими каплями. Он проводил её до подъезда, под козырек. Они стояли под тусклым светом фонаря, в тишине, нарушаемой только шелестом дождя.       — Сладких снов, Стелла, — наконец сказал он, его голос был мягким, чуть хрипловатым. — И… спасибо. За сегодня. За всё.        — Спокойной ночи, Брендон, — прошептала она, быстро поворачиваясь к двери, вставляя ключ. Ей нужно было скрыться. От этого внезапного наваждения близости, от эха его слов «был влюблен», сказанных так легко, но прозвучавших так гулко. От дождя, который вдруг стал очень холодным.       Когда входная дверь квартиры закрылась за ней. Она прислонилась к ней спиной, в темноте прихожей, потом просто дошла до спальни, не включая свет, скинула платье и упала на кровать. Темнота и тяжелый сон алкоголя накрыли её мгновенно, унося в мир, где не было ни свадеб, ни невест, ни сложных чувств, которые пробудили спустя долгие годы.        Утро вломилось в комнату не солнечными лучами, а раскаленным ломом, вбитым прямо в виски. Стелла застонала, натянув подушку на голову. Каждый звук — пение птицы за окном, гудок машины вдалеке, даже собственное дыхание — отдавался адской болью в черепе. Мир был враждебным, слишком ярким и слишком громким.       Дверь приоткрылась. Оливер, уже одетый в темные джинсы, простую серую футболку, вошел, держа в одной руке высокий стакан воды с долькой лимона, в другой — две белые таблетки. Его лицо светилось заботой и легкой, доброй насмешкой.       — Подъем, моя героиня, — сказал он тихо, садясь на край кровати. — Лекарство от похмелья. — Он положил таблетки ей на ладонь, бережно поднес стакан к её губам.       Стелла с трудом приподнялась, проглотила аспирин, запивая большими глотками прохладной, кисловатой воды. Она попыталась улыбнуться ему, но улыбка вышла кривой.       — Ты… мой спаситель, — прохрипела она.       — Хорошо повеселились? — спросил он, нежно поправляя ей спутанные золотистые волосы. Его взгляд был ласковым, без тени упрека. — Селфи просто огонь! Особенно твоя поза «падшего ангела» в мехах.       Стелла кивнула, закрывая глаза, пытаясь собрать в кучу яркие, но обрывочные картинки: смех, цветы, Флору, пиццу, падение в кимоно, Аментию в ушанке… а потом… машину, мелкий дождь за стеклом, его профиль.       Она резко открыла глаза. Головная боль на секунду отступила. Она посмотрела на Оливера, на его спокойное, надежное, любящее лицо. Это была просто пьяная болтовня.       — Было… энергично, — выдавила она, пытаясь вернуться в настоящее, к его заботе, к его теплой руке на её плече. — Аментия — ураган в юбке.        Она прижалась щекой к его руке, ища утешения в его стабильности, в его ясной любви. Но где-то глубоко внутри, под слоем головной боли и рациональных объяснений, поселилось воспоминание о глазах под козырьком подъезда в свете фонаря.