21.12.2019

***

      Мишель осматривала разрушенную стройку. Вокруг царила мертвая, морозная тишина. Снег, выпавший несколько дней назад, покрывал обломки бетона и арматуру, превращая руины в серый, заледеневший лабиринт.       Ветер не завывал, а свистел между полуразрушенными стенами, пробирая до костей. Запах бетона и гнили был приглушен морозом, уступая место резкому запаху льда и ржавчины. Мишель выдохнула облачко пара и услышала приглушенный, почти нечеловеческий стон, который, казалось, нёсся из-под толстого слоя снега. Она направилась в сторону завала из обломков, покрытых ледяной коркой.       Проходя мимо старой фабрики, девушка увидела, как что-то тёмное свисает с ржавого забора из колючей проволоки. Проволока была покрыта инеем, и на ней висели острые, похожие на ледяные иглы, кристаллы.       Приблизившись, она поняла, что это тело молодого юноши. Он был пронзен несколькими прутьями колючей проволоки. Один прут прошел через плечо, другой через ногу. Он висел, словно чучело, его одежда была задубевшей от мороза, а руки безвольно болтались. Голова была опущена, и белые, как снег в ясный день, волосы закрывали его лицо.       Было ясно, что он пытался перелезть через забор, скорее всего, спасаясь, но ему попросту не повезло. Тело было окоченевшим. Ветер раскачивал его, и проволока, уже покрытая застывшей кровью, еще глубже вонзалась в плоть. Он был невероятно худым, и было видно, как проволока прорывает тонкую ткань и вонзается прямо в кости, замерзшие под кожей.       Мишель подошла ближе. Мурашки пробежали по коже. Она протянула дрожащую руку, чтобы убрать прядь светлых волос с его лица, и её сердце пропустило удар. Это был Марк. Их старый друг, с которым они жили по соседству, делились секретами и мечтали о будущем. Невозможно. Этого просто не могло быть. Лицо, когда-то живое и румяное, теперь представляло собой жуткую маску: кожа была мертвенно-бледной, почти серой, натянутой на острые скулы. Под ней, как синяя паутина, отчетливо проступали вздутые вены, а глаза глубоко запали в орбиты, окруженные темными кругами. Губы были потрескавшимися, а на виске виднелась засохшая полоска крови.       Внезапно, его голова , до этого безвольно опущенная, медленно поднялась. Глаза, ранее закрытые, распахнулись, но в них не было прежнего блеска – лишь мутная, голодная пустота. Из его горла вырвался хриплый, булькающий стон, не похожий ни на что человеческое. Он пытался что-то сказать, но изо рта вырывались лишь обрывки звуков, полные боли и отчаяния. И в этом мутном взгляде, на мгновение, Мишель поклялась, что увидела проблеск узнавания. Будто часть прежнего Марка, пойманная в ловушку разлагающейся плоти, пыталась пробиться наружу. Медленно, с трудом, его правая рука, та, что не была пронзена проволокой, поднялась. Она не сжималась в когти, не угрожала. Это было движение не хищника, а... мольбы. Он лишь тянулся одной из рук к ней, не агрессивно, будто просил о помощи, о спасении, или просто о прикосновении, которое могло бы вернуть его к жизни.       Мишель подошла ближе, хрустя сапогами по насту. Мурашки пробежали по коже, охлажденной морозным воздухом. Она протянула дрожащую руку, чтобы убрать прядь белых от инея волос с его лица, и её сердце пропустило удар. Это был Марк. Их старый друг, с которым они жили по соседству, делились секретами и мечтали о будущем.       Невозможно. Этого просто не могло быть.       Лицо, когда-то живое и румяное, теперь представляло собой жуткую маску: кожа была мертвенно-бледной, почти серой, с синеватым оттенком от холода, натянутой на острые скулы. Под ней, как синяя паутина, отчетливо проступали вздутые вены, замерзшие под тонкой кожей, а глаза глубоко запали в орбиты, окруженные темными кругами. Губы были потрескавшимися, покрытыми тонкой ледяной коркой, а на виске виднелась засохшая полоска тёмной, почти черной крови.       Внезапно, его голова, до этого безвольно опущенная, медленно поднялась. Скрипнула замерзшая колючая проволока, когда тело слегка сдвинулось. Глаза, ранее закрытые, распахнулись, но в них не было прежнего блеска – лишь мутная, голодная пустота. Из его горла вырвался хриплый, булькающий стон, не похожий ни на что человеческое. Пар изо рта не выходил — он был слишком слаб для этого. Он пытался что-то сказать, но изо рта вырывались лишь обрывки звуков, полные боли и отчаяния.       Каждый порыв ледяного ветра болезненно раскачивал его тело, и колючая проволока, покрытая острым инеем, вонзалась все глубже в его плоть. Он был истощен до предела, его худоба шокировала. Тонкая одежда не могла защитить от пронизывающего холода, и его кожа выглядела как пергамент, натянутый на кости.       С трудом отведя взгляд от этого жуткого зрелища, Мишель попыталась найти хоть какие-то признаки того, что привело его сюда. Её внимание привлекло нечто странное на его левой ноге, ниже колена. Там, на икре, зиял багровый, распухший укус. Воспаление было ярким пятном на фоне мертвенно-бледной, почти синей кожи. Края раны были воспалены, а вокруг проступала паутина синих прожилок, расползающихся под кожей, словно корни ядовитого растения. Мишель знала этот укус. Укус зараженного.       Значит, он не был один, когда бежал. И, судя по всему, его оставили. Бросили на произвол судьбы, чтобы спасти себя. Он погиб не только от ран и предательства. Он погиб в одиночестве, замерзая на этом проклятом заборе.       Девушка неотрывно смотрела на укус на ноге Марка. Признаки заражения были очевидны. Она не могла позволить оставить его здесь. Вот таким. Она достала из пазухи свой пистолет, потертый, но надежный. Холодный металл обжег ладонь, но она не обратила внимания. Прикрутила глушитель и взвела курок. Её палец лег на спусковой крючок.       Как раз в этот момент, Молли, которая присела передохнуть немного поодаль, крикнула:       — Мишель, всё в порядке? Что-то долго ты там... Здесь так холодно!       Мишель похолодела. Она не хотела, чтобы ее подруга видела это. Молли была слишком сентиментальной, слишком чувствительной для того, чтоб увидеть смерть близкого ей когда-то друга.       — Всё нормально, просто осматриваю местность. Ты же хотела поесть, отдыхай, пока не замёрзла окончательно, — ответила Мишель, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и безмятежно.       Её палец плавно надавил на спусковой крючок. Она закрыла глаза, стараясь не видеть, не слышать, не чувствовать ничего, кроме необходимости. Нужно покончить с этим быстро и чисто.       Раздался едва слышимый хлопок, заглушённый толстым слоем снега и ветром. Мишель медленно опустила руку с пистолетом. Она оставалась неподвижной несколько секунд, собираясь с силами. Её взгляд был пустым, устремленным в никуда. Казалось, она разучилась плакать, разучилась чувствовать. Но внутри неё бушевала беззвучная буря.       И вот, в этой мертвой тишине, словно тихий звон колокольчика, прозвучал едва уловимый шелест. Это не был звук, слышимый ухом, а скорее ощущение – едва заметное дрожание в уголке глаза, предвещающее скорый прорыв. И действительно, мгновение спустя, по щеке Мишель поползла единственная, скудная слеза. Она была горячей на фоне ледяного воздуха, но быстро остыла. В этой тихой слезе кричали все те слова, что застряли в горле, все те чувства, что она не могла выразить. Затем та глубоко вздохнула и повернулась, чтобы вернуться к Молли.       Молли же, услышав выстрел, вскочила на ноги.       — Что это было? Всё в порядке? — спросила она, тревожно вглядываясь в лицо Мишель.       Мишель (как для неё было свойственно) натянула на лицо спокойную, почти безразличную маску.       — Да, всё в порядке. Увидела птицу в небе и думала неплохо было бы сегодня приготовить такую на костре? Зима, конечно, не лучшее время для охоты, но мечтать не вредно, — соврала она, стараясь не смотреть Молли в глаза.       — Птица? Бо-ожечки, я уже и забыла вкус мяса... Мой отец часто заказывал у повара индейку... это было так вкусно... — Молли, перекатывалась с пяток на носочки, пытаясь согреться.       — Я не сомневаюсь. Пошли. Нужно двигаться дальше, ты ведь перекусила? — твердо сказала Мишель, и направилась обратно к тому месту, где оставила Молли.       Когда они шли дальше, Мишель старалась держаться как можно более естественно. Шутила, рассказывала истории. Она знала, что поступила правильно, но это не облегчало ее мысли. А Молли... Молли никогда не узнает, что она видела, что она сделала, и кого она оставила позади, распятым на колючей проволоке около разрушенной фабрики. И Мишель сделает всё возможное, чтобы это осталось тайной для Молли. Для ее же блага.       Потому что в этом жестоком мире иногда ложь — это единственное, что может сохранить тебя.