Отец и сын

Хантер приезжает домой в восемь вечера, сделав огромный крюк до высоток-кондоминиумов. Неустроенный, бедный район, без озеленения, похожий на мозаику из серых кубов. Не гетто, но и не пригородный клуб. В одном из этих домов жила маленькая семья Стоун. — Не понимаю. Твоя мама работает в больнице, как и мой отец тоже, но при этом вы живёте здесь? Разве вы не можете позволить себе дом? — Недоумевает Хантер. Образ жизни его отца и та картинка, которая рисовалась из-за одного вида этих серых бетонных башен заставили парня задуматься о том, что он воспринимал как должное. — Хантер, пациенты моей мамы не могут вернутся через год и попросить пришить им что-то побольше или уменьшить что-то. Люди умирают ежедневно, но патологоанатом при этом не самый востребованный специалист. И оплата такая, что прожить вдвоём можно только если на многом экономить. Я работаю в выходные, чтобы покупать себе новые cd, футболки, книги, абонемент в океанариум. Мама же часто берёт ночные смены. — И ты всё время одна? — В его голосе слышится искреннее беспокойство. Он не один из тех мудаков, кто мог бы воспользоваться стечением обстоятельств. — Практически. Я учу уроки, готовлю по рецептам, иногда рисую на планшете, смотрю фильмы, иногда играю в компьютерные игры. — Звучит очень… осознанно. — Мягко улыбается Хантер. — Ещё Никс приезжает. Чаще к маме в больницу, но периодически он ужинает у нас. — А ты не думала, что он и твоя мама?.. — Осторожно намекает Хантер. — Что? Старые друзья? Меня обсуждают? Что я должна думать? — Скорее, возлюбленные, чем друзья. — Нет. Эта романтическая чушь не для моей мамы. Она убеждена, что любовь — биохимия мозга, вызванная подходящим набором ген у противоположного пола для размножения. А всё остальное — маркетинг, красивая обёртка. — Понятно в кого ты такая рациональная. — Вообще-то, под настроение мне нравится читать всякие сентиментальные романы про первую влюблённость. Они здорово описывают и объясняют всё через эмоциональную призму. Мысленно Хантер возвращается к этому разговору раз тридцать только за ужин и открывает фото из зала медуз. Оливия похожа на мираж или русалку, далёкую и совершенно не похожую на тех, кто окружал его все остальное время. — Что на этот раз не так? Теперь тебе и стейк не нравится? — Дэвид Сильвестр раздражается заранее, готовясь к колкости и словесной перепалке с сыном. Тот мотает головой. — Не, я задумался… Стейк хороший. И горошек тоже. Обычно отец заказывал еду, потому что если он начинал готовить не чили, не мясной хлеб и не стейк, на кухне начинало вонять гарью. — Ты опять что-то натворил? — Вроде нет. Хантер прикрывает глаза, припоминая. Он прогулял физкультуру ради репетиции Skullflower школе, пронёс в библиотеку сэндвич без майонеза для Оливии (есть в библиотеке запрещалось, иначе все аутсайдеры давно бы начали перекусывать там и сбиваться в кружки по интересам), один раз нарушил правила дорожного движения, превысил скорость. Ничего необычного. — Тогда что? В вегетарианцы планируешь податься? Или в женскую одежду начнёшь одеваться? Тебе нужно три тысячи долларов на концерт? — Пап, хватит. Дэвид останавливает вилку, не донеся её до рта всего на дюйм. — Кажется, я… Встретил кое-кого особенного. Во всех смыслах. — По его рукам пробегает дрожь и гусиная кожа, когда Хантер произносит это вслух перед отцом. — Давай так. Я буду слеловать принципу «Не спрашивай, не говори» по поводу твоего дружка. И почему все вокруг думают, что Хантер чертов гей? Будто бы длинные волосы делают его менее мужественным. Да, он с тринадцати лет избегал женского пола во всём, что его окружало, вытесняя не только бросившую его мать из своего существования, но и всех остальных потенциальных утешительниц, любовниц отца. Он боялся, что в доме появится новая женщина, займёт всё внимание отца, а он окончательно отойдёт на второй план. — Пап! Это девушка! Девушка!!! — Вопит Хантер. — Славно, славно, просто эти твои днд сессии и кучка задротов, что с тобой водилась, а ещё постоянные ночёвки Кевина в позатом году… — Пааааааап! Его мама стюардесса, отец пашет на производстве, с ними живёт бабка, от которой воняет носками, а младший брат невыносимо идеальный ребёнок! — Понял. Так что ты хочешь спросить совет? — Дэвид слегка опешивает: — не переживай, если у неё маленькая грудь, в этом возрасте нормально… — Блядь, пап! Я не об этом! Она мне очень-очень нравится, просто я боюсь облажаться, потому что она особенная. — Ну, все девочки кажутся особенными до тех пор, пока ты их не раздеваешь. — Ты можешь хотя бы десять минут просто послушать меня?! Без этих своих скабрезностей про грудь или секс, или то, что я в твоих глазах худший сын из всех возможных?! Да, я не такой, как Скип или Клэй, да. — Вскипает Хантер. Дэвид подходит к холодильнику и что-то там ищет и Хантер читает этикетку. Безалкогольная текила. Прогресс? Никс что, отцу тоже вправил мозги? — У Оливии аутизм. С ней трудно. По-настоящему, не типо у меня язык перед ней заплетается, а иногда я ощущаю себя бестактным, грубым и невозможным идиотом. А потом… она что-то рассказывает и мне кажется, что она понимает меня, как никто другой здесь, в этом месте. — Хантер, позволь мне уточнить? Из всех ровесниц ты выбрал ненормальную? Типо из тех, кто говорит, что у синего цвета есть вкус, раскладывает камешки по карманам и бьётся в припадке, если не дать ей завершить начатое? — В голосе Дэвида прорезается ядовитая весёлость: — хер с тобой. Я уже привык. Ты так отчаянно хочешь, чтобы все вокруг обращали на тебя всё своё внимание, что уже не знаешь, что выдумать! Хантер, твою мать! Дэвид хватает Хантера за руку и грубо тащит к зеркалу. Сломанная в том году нога начинает ныть и Хантер стискивает зубы, готовый к любому унижению. — Посмотри на себя и на меня, говнюк, внимательно! Как думаешь, я в школе был похож на тебя? В зеркале отражаются две фигуры. Тощего, высокого парня, чьё лицо завешено тёмными волосами и мужчины средних лет, среднего роста, раздавшегося по бокам и в талии, в рубашке на пару размеров теснее, чем нужно. Залысины, прикрытые прядями, стянутыми в жалкий кучерявый хвостик, борода, тяжёлый взгляд карих глаз. У Хантера глаза серо-голубые и весь он похож на маму так сильно, что ему становится больно всякий раз, когда он пристально всматривается в отражение. — Ты можешь позволить себя отрываться, трахаться с этими чирлидершами, веселиться, а не зубрить тонны мединских справочников для поступления. Не нравятся девочки в школе? Развлекайся с мамашами, мне плевать, просто будь нормальным, Хантер, хоть в чем-то, будь нормальным! — А если я ненормальный? Может, я гребанный псих? — Хантер морщится и злобно смотрит в глаза отцу: — и срал я на твои ожидания! Я не твой проект по компенсации юности! Можешь сам трахать своих пациенток! Хантер хлопает дверьми и запирается в подвале, ощущая как его сердце гулко бьётся. Он знает, что он прав. Он не обязан быть таким, каким отец видит идеального парня семнадцати лет. Широкоплечего футболиста, способного только на бег по полю, избиения тех, кто устроен иначе и вечные тусы, где собираются такие же счастливые обладатели врождённой лоботомии.