Глава 10. Концентрат

Soul's Cry — Thinking Of You

Они возвращаются. Уже час, выжатые после аэропорта, едут в плотном потоке; Эшли аккуратно прижимается к краю, ищет первый съезд. После него должно стать легче. Легче не становится. Воздух в салоне густой и горячий, оседающий пылью на коже. Лос-Анджелесское солнце липкое, яркое, безжалостно шпарит по стеклу, разогревает сиденья. Жжёт кислород. Алекс бездумно пялится в окно. Перебирает в руках кейс от наушников, покачивает коленкой. Пытается отвлечься от того, как худак противно липнет к телу, как швы на джинсах вгрызаются в кожу, как тяжелеет голова. Его мутит. От духоты, от таблетки — хер знает. Всё, что он сейчас понимает — это «здесь как-то не так» и «мне хуёво». Где-то в багажнике перекатывается между чемоданами полторашка воды. Он вспоминает про неё на секунду, смотрит назад. Бутылка запотевшая, наполовину полная — он начал её ещё в самолёте, потом забыл. Теперь вода там наверняка уже отвратительная — от одной мысли хочется ком в горле сглотнуть. — Всё ок? — голос Кейт где-то справа — он уже точно не понимает, где именно. Помнит только, что она сидит рядом. — Я хуй знает, — вылетает у него.        Кейт поворачивается. Смотрит. — Ты бледный, — говорит. Алекс откидывается на подголовник. — Па-а-ап, — стонет. — Когда остановимся? Я не могу. — Минут десять ещё, — спокойно говорит Эшли. — Что? Тошнит? Коленка раскачивается, пальцы мнут ткань. Он не разбирает — ощущения завязаны узлом где-то глубоко. — Не знаю. Просто как-то не так. Останови. Зачем просит, Алекс не знает тоже. Получается как-то само, и неважно, что остановиться негде. — Мы пока не можем остановиться, — разворачивается к нему Бриана. — Где «не так»? В животе? Укачивает? Алекс кивает. Он не уверен; в голове одно слово: «хреново». Бриана не любит этот кивок. Она каждый год после Юты вспоминает, что очень сильно не любит этот кивок — и ещё больше не любит себе в этом признаваться. Его постоянно укачивает, когда они возвращаются. От смены температуры, плотности воздуха и вообще, чёрт возьми, всего. Кажется, это называют акклиматизацией. Не важно. — Дыши глубоко. Скоро доедем. Дышать нечем. Они доезжают. На заправке Бриана даёт ему свежую воду из холодильника, суёт в задний карман джинсов помятый блистер таблеток от укачивания, который находит в сумке. Кладёт ладонь на плечо, заземляет. — Если вдруг что — не молчи, понял? Алекс угукает. Стоит под кондиционером, успокаивается под гул и слегка остывает. Мутит, вроде, чуть меньше. В Юте было иначе. Тише. Проще. Спокойнее. В ЛА воздух плотный и жаркий. Тонкий, прохладный, звенящий — остался в Солт-Лейке, и Алекс жалеет, что не остался там тоже. Возвращаться всегда было некомфортно. В этот раз — почти больно, хотя он уверен, что можно обойтись без «почти». Заправка пахнет концентрированным бензином. Солнце бьёт в затылок так, что непонятно, как здесь всё до сих пор к хуям не расплавилось. Слишком много людей. Слишком много шума. Кто-то сигналит и орёт «подвинься, ублюдок!». Кто-то роняет пистолет у колонки. Добро пожаловать домой. Здесь вечно все на нервах. Алекс сжимает в руках холодный, влажный пластик бутылки, пытается уцепиться за реальность. Реальность бесит. Виски стучат. Кейт не комментирует, но Алекс видит её тень рядом. Она молча прибавляет яркость на телефоне и показывает текст: Кейт, 12:44 Полчаса Это значит «полчаса до дома», и Алекс знает, что это будут самые невыносимые полчаса в его жизни. — Давайте в машину, — подгоняет Эшли, вынимая из бака пистолет — успел дозаправиться, пока все приходили в себя. Город снова проносится мимо. Сиденья горячие, кондиционер работает на износ. И это не помогает.

***

Пахнет… домом. Так же, как всегда: лавандовым освежителем, стиркой и старым деревом. Но почему-то слишком. Алекс проходит к двери своей комнаты. Нажимает ручку, кидает рюкзак в угол — тот с глухим стуком бьётся о стену. Он просто стоит. Ветер с улицы треплет шторы. Из окна, оставленного на микропроветривании, тянет свежескошенной травой и машинным маслом — сосед напротив стрижёт газон. Алекс успевает забыть, что в Калифорнии это норма — стричь газон двадцать седьмого, блядь, декабря. Голова после дороги гудеть не перестаёт. Когда за Кейт приезжают родители, его хватает только на короткое «пока». Мать где-то внизу гремит чемоданами — уже разбирает. Воздух сухой, стены давят. Он замечает, что кровать так и осталась незаправленной, а на столе красуется старая помятая банка из-под колы. Раньше это бы успокоило. Дало бы ощущение: «дома». Сейчас — раздражает. Алекса раздражает, что болят от рюкзака плечи. Раздражает постель, банка эта дурацкая; раздражает, что родители на первом этаже носятся с вещами и переговариваются. Алекса раздражает дом. — Алекс, принеси, пожалуйста, вещи в стирку, — просит Бриана. Громко просит. Знает, что он может не услышать, но не учитывает, что сейчас он слышит пиздец как хорошо.        «Щас» — слово короткое и Алекс не хочет, чтобы оно пропиталось раздражением, но оно пропитывается. Звучит отрывисто, нервно. — У тебя десять минут, — предупреждает мать. Раньше это дало бы рамку. Сейчас даёт только желание выкинуть ебучий рюкзак в окно. «Десять минут» не работают. Он просто ходит по комнате под дребезжание в своей голове. — Алекс, — снова зовёт Бриана. Кажется, десять минут проходят. Может, нет. Он не замечает время. Его бесит даже то, как она произносит его имя. Плечи сводит. Он берёт рюкзак и просто швыряет в стену. Челюсть напрягается. Слово уже горит на языке. Он пытается проглотить бешенство — не выходит. Слово всё-таки летит за рюкзаком. — Ненавижу! Алекс не знает, что именно сейчас ненавидит. Валится на кровать, смотрит в потолок. Потом на свою грудную клетку. Она работает: вдох-выдох, вдох-выдох. Просто вдохи поверхностные, а выдохи рваные. Он слышит шаги по лестнице — тяжёлые, уверенные. Через минуту в дверном проёме появляется отец. Как предсказуемо. — Стена не виновата, — говорит Эшли. Спокойно. Слишком спокойно. — Выйди, — щетинится Алекс, тут же приподнимаясь на локтях. Эшли стоит. — Выйди, блядь! — голос взлетает до крика. — Нет. Аргументы заканчиваются, не успев начаться. Алекс падает на спину и бьёт кулаком в матрас. — В душ сходи, — ровным тоном произносит отец, поднимая рюкзак. — Зачем. Безразличие. Почти-безразличие. Эшли не удивляется. Дёргает молнию. — Ты знаешь. Алекс знает. Но с первого раза не подчиняется. — Дай сюда, — подрывается вместо. Отбирает рюкзак, вытряхивает ворох вещей прямо на пол. — Вот. Всё. — Спасибо, — кивает Эшли. Не «молодец». Спасибо. — Теперь в душ. Алекс закатывает глаза, громко фыркает, но хватает с комода полотенце — и идёт. Запирается. Встаёт под холодную воду. Контраст с духотой такой сильный, что бьёт в голову. Мышцы живота напрягаются с непривычки. Дыхание всё ещё рвётся. Но он остывает. Подставляет лицо под бьющие из душевой лейки ледяные струи, царапает лопатками сколы на плитке. И пусть на минуту, но снова чувствует под ногами опору.       

***

Бриана на кухне. Гремит чем-то в холодильнике, перебирает еду, выкидывает испортившиеся за время отъезда продукты — Эшли только что поехал в магазин закупиться заново. Алекс проходит мимо с влажными волосами, без верха и в серых спортивках со следами-каплями на ткани. Утаскивает печенье из большой стеклянной банки. Влезает на тумбу, мотыляет ногой — пятка постукивает о дверцу. — Отец привезёт продукты — я ужин сделаю, — сообщает Бриана. — Поешь нормально. Она достаёт из шкафчика рядом блистер с надписью «Риталин». Полупустой. — Это последний, тут на пару дней. Как раз до приёма. Алекс на пару секунд перестаёт дёргать ногой. «До приёма». Зубы резко стучат друг о друга, сжимаются. Он не контролирует. — Опять в психушку, — буркает. — Да задолбало уже. Бриана поднимает голову, смотрит. Глаза у неё после перелёта чуть выгоревшие, какие-то полупрозрачные. — Мы там были месяц назад.        Алекс хмурится. — И чё? — спрыгивает со столешницы. — Я это… — он ищет слово, — место любить не обязан. Не обязан, ясно? Бриана вздыхает. Закрывает холодильник, потому что тот орёт ей прямо в ухо. — Никто и не заставляет тебя его любить. Алекс улыбается. И улыбка эта нервная. Очень. — Ну и заебись! — бросает он. — Александер, — предупреждающим тоном осаживает мать и складывает руки под грудью.        Он уходит, оставляя воздух в кухне наэлектризованным. Бриана прячет лицо в ладонях. Потом дышит. Потом закрывает дверцу шкафа слишком сильно и опирается о столешницу. Ей кажется, что это просто период. После Юты он часто такой. Потому что адаптация. Наверное. А может и нет. Она уже ни в чём не уверена. Алекс в комнате натягивает футболку. Резкими, рваными движениями и не до конца — так, что она собирается где-то под рёбрами глубокими складками, спутывается. Ему всё равно. Дисплей телефона в помятых простынях загорается. В «шторку» падает уведомление. Алекс открывает. Пробегается глазами по короткой строчке. Кейт, 3:11 Ты как? Жив? Он кидает: Алекс, 3:11 Нет Гасит экран, бросает телефон в одеяло. Одёргивает, наконец, скатавшуюся футболку, встряхивает головой. Опять раздражается — и сам не понимает, на что. Это просто вопрос. Она просто пытается держать контакт. Просто, просто, просто. Да нихуя оно, блядь, не просто. Ещё вчера ему с Кейт всё было понятно. Сегодня? А сегодня вот — уже нет. Он опускается на пол у кровати — прохладный, твёрдый. Чуть пыльный. Обнимает колени. Раскачивается. Позвоночник бьёт в каркас — он не чувствует. Мозг снова начинает противно пульсировать. Спина напрягается. Его просто всё бесит. И это не привычная ярость. Это что-то хуже.

***

Через два дня они едут. Бриана помнит, что в последний визит в клинику еле нашлось окно, в которое Стюарт мог их принять, потому что перед Новым годом здесь всё время ажиотаж. Окно это оказалось на шесть вечера. Она едет с сыном одна, без Эшли — он остаётся дома заканчивать уборку и ждать, пока приготовится в духовке индейка. Алекс в наушниках. В капюшоне. Пристёгнут. Руки скрещены на груди, пальцы крепко сжимают ткань худи. Нога дёргается. Зубы стиснуты так, что челюсть ноет. Напряжён, но последнюю сраную таблетку честно принял два часа назад. Голова у него всё равно орёт и внутри всё трясётся. — Не помогает мне это говно, — глухо говорит он. — У меня башка щас лопнет. Бриана смотрит на него в зеркало заднего вида. Взгляд холодный, точный. — Значит, привык к дозировке. Скажем врачу.        Алекс фыркает. Дёргает головой, капюшон сваливается. — Так звучит, будто я торчок какой-то. Прям подыхаю без дозы. — Это лекарство, а не наркотик. Алекс чувствует — чувствует, как взлетает у него пульс. Хочет орать на неё. Хочет спорить. Не спорит — просто начинает дышать чаще и резко, размашисто качает ногой. Приоткрывает окно и пялится в трассу отсутствующим взглядом. Солнце клонится к горизонту и разливает по небу бледно-розовый. Закаты в ЛА красивые, но как-то пофиг. Просто радует, что к вечеру плотность воздуха здесь чуть снижается. Клиника контрастно светлая. Чистая. Сияющая. Как всегда. Бриана идёт к стойке информации, сообщает, что они здесь. Алекс её догонять не спешит — снова надевает капюшон. Прячется от света. Суёт руки в карманы, сжимает в пальцах кейс от наушников. Пытается удержаться в реальности этого тупого коридора, но буквально чувствует, как его уносит. Плечи тянутся вверх так, что это больно. Мать всё ещё у стойки. Он сначала ходит, меряет шагами коридор. Считает плитки. Не садится. Не замечает людей. Потом заворачивает за угол и исчезает за дверью туалета. Помещение прохладное. Чистое. Небольшое, но площадь достаточная, чтобы обволочь тишиной. Здесь бежевые стены, зеркало, диффузор с каким-то тонким цитрусовым ароматом на полке. Алекс смотрит на себя. Сжимает бортик раковины — керамика под пальцами холодная. Глаза тёмные. Взъерошен. Капюшон сидит криво. И прыщи на лбу россыпью — класс, этого вчера не было. Кожа вечно реагирует на жару, когда они возвращаются. Он встаёт к стене. Запрокидывает голову. Свет тут мягкий, не бьёт в глаза. Снаружи вдруг слышится глухой стук. Потом голос матери. — Алекс, ты там? У тебя всё нормально? — Нормально, — голос хриплый — Алекс на минуту вообще забывает, как он звучит. — Выхожу. — Я жду у кабинета. Прежде чем выйти, он умывается холодной водой. У кабинета не садится. Стоит. Дёргает пяткой, переступает с ноги на ногу на одном месте. Когда вызывают — заходит первым. С непроницаемым лицом и руками в карманах джинсов. Бриана тихо прикрывает за ними дверь. — Добрый вечер, мистер Стюарт. — Добрый-добрый, миссис Севилл, — здоровается врач, поправляя полы халата. Алекс в этот раз не ждёт разрешения — просто плюхается в кресло напротив его стола. Бриана садится в соседнее. — Ну что, Алекс, расскажешь, как самочувствие? Алекс хмыкает. — А у меня чё, выбор есть? Выбора нет — и они все это знают. Он вздыхает. — Не знаю. Как-то. Вроде не сдох ещё. Бриана рядом хмурится, косится на него. Напрягается. Но молчит. — Ты же знаешь, я люблю конкретику, — усмехается доктор. — В прошлый раз тебе было сложно, много побочек. Спишь сейчас лучше? Аппетит? Алекс начинает трясти ногой. Вопросы раздражают. — Нормально. Он вдруг… думает. Вспоминает. Слушает тело. За последний месяц ведь действительно стало лучше. — Типа… нормально. Иногда бывает хрень какая-то, но я хоть живу как человек. Почти. Только башка всё равно шумит жесть. Стюарт фиксирует. Кивает. — Хорошо. Теперь, если хочешь — можешь выйти, — говорит мягко. — Информации достаточно. Алекс выходит молча. Когда за ним закрывается дверь, врач смотрит на Бриану. — Какую динамику наблюдаете? — Он сейчас лучше, — отвечает она и разглаживает складки на платье, — но как будто привык к текущей дозировке. В эмоции легко улетает. Мы в поездке пропустили приём второй таблетки один раз — его сразу штормить начало. Громкий, заводится чаще. И постоянно ищет движение, — она устало трёт лоб. — Ему… сложно. Стюарт записывает. — Да, это было ожидаемо, — соглашается. — Но он начал реагировать на терапию после смены дозировки. Его мозг привык, сейчас можно снова пробовать плавно повышать. Скажите, а с концентрацией как? Бриана думает. Вспоминает Юту и последние дни. — В последнее время хуже. Отвлекается быстрее, какие-то вещи тяжелее начать. А после праздников ведь возвращение в школу — боюсь, как бы успеваемость опять не просела. — С новой схемой будет держаться, но только при условии, что его будут контролировать. Мы ведь с вами понимаем, что таблетки не решают всего. Бриана вздыхает. Понимает. Стюарт выдаёт новый рецепт. — Что ж, пробуем. Сразу, чтобы ни вы, ни сын не пугались, скажу: в первую неделю после повышения препарат может опять выдать побочки — тремор, высокий пульс, проблемы с аппетитом. Наблюдайте. Жду вас повторно через месяц. Звоните, если вдруг что-то пойдёт не так! Бриана благодарит и выходит. Алекс сидит на стуле у двери, смотрит в телефон. Трясёт ногой. — Ну и чё там тебе наговорили? — поднимает он на неё глаза. — Дозу повысили, — говорит она спокойно и убирает бумагу в сумку. — У тебя положительная динамика. Алекс понятия не имеет, радоваться этому или нет. Он просто хочет домой. — Поехали, а, — канючит. — Щас умру. И я хочу папину индейку. И вообще меня все задолбали. — Поехали, поехали, — улыбается мать. — Скоро выдохнешь. И будет тебе индейка. Это первый раз за месяц, когда он сам просит еду. Когда они выходят из клиники, на город уже опускается темнота. Медленно, но очень предсказуемо. Бриана заходит в аптеку неподалёку. Алекс остаётся в машине.

***

Дома пахнет запечённой индейкой с овощами. Алекс этим вечером действительно ест. Мало, медленно; отвлекаясь на телефон, соседей в окне и футбол по телевизору, который у отца идёт фоном. Но ест. Даже находит силы помыть после себя посуду.        После ужина сначала ходит странно притихший. Потом дважды проигрывает в «Фифу». Швыряет джойстик. Теряет телефон на ровном месте. Матерится. Находит. В чате с Кейт висит фотка. Он открывает, смотрит. Ну конечно, блядь: зарядка от наушников. Кто бы сомневался, что он её забудет. Провод не помещался в боковой карман. Она положила к себе. Он забыл. Схема надёжная как швейцарские часы. На его глазах появляются ещё два сообщения. Кейт, 7:28 Ты забыл забрать Кейт, 7:29 Завтра отдам, окей?        Он пишет ответ на автомате. Алекс, 7:30 Блядь Алекс, 7:30 Спасибо Гасит дисплей, обкусывает губы. Голова у него гудит, сердце бухает. Наушники в кармане серых растянутых «Адидасов» как раз в этот момент пищат — разряжаются. Мигают красным индикатором, когда он достаёт. — Охуенно, — закатывает Алекс глаза, открывая и тут же захлопывая крышку кейса. Такая тупая хуйня, конечно, могла произойти только с ним. С кем же ещё. Он даже не знает, хочет ли завтра с ней видеться. Одной мысли оказывается достаточно, чтобы горло сдавило, а в животе противно запульсировало. Алекс не понимает это чувство, но одно знает точно — он его ненавидит. Сжимает ткань штанов в кулаке на секунду. Внутри вдруг всё ускоряется. Наверх он поднимается почти бегом. В комнате распахивает шкаф, рвёт оттуда джинсы и красную олимпийку. Она ношеная, потная — ну и похуй. Одевается быстро. Кеды шнурует резко. Внизу хватает с полки в холле шлем, звякает ключами. — Я быстро, — режет воздух, когда родители выглядывают из кухни. И уносится на улицу ещё до того, как Эшли скажет что-то предупредительное. Он всё-таки говорит — оказывается у входной двери в три шага. — Чтобы к восьми был дома, понял? Выхлоп уже щёлкает где-то у гаража. — Алекс! Он на трассе. Опускает визор и с места летит рывком. Эшли вздыхает. Качает головой, глядя вслед. Закрывает дверь. Алекс вроде слышит. Вроде. Но на спидометре уже сто. Он разгоняется агрессивно. Сжимает зубы. Внутри у него слишком. Дыхание рваное, корпус напряжённый. Ладони на руле скользкие от пота, пальцы подрагивают. В голове шум стоит как помехи в старом телевизоре. Ветер шквалом бьёт навстречу. Алекс слушает рёв двигателя. В первый поворот входит резко, заваливаясь. В следующую секунду выравнивается, поправляется в седле. Сглатывает — сухо, с усилием. Чуть не пролетает на красный. Тормозит вовремя. Скорость постепенно собирает разваливающееся внимание. Обороты на приборке растут, у него внутри — падают. Не до конца. Он ухватывается за эту почти-тишину у себя в голове. Она держится. Минуту. Может, две. И начинает расползаться. В моменте ему поебать. Он играет скоростью. Ищет ритм.        Не находит. Но и не останавливается.

***

Плитка на стенах влажная. Зеркало запотевшее. Кейт дышит горячим паром. Задерживается в ванной дольше обычного. Пену с ароматом кокоса смывает медленно. Кожа краснеет, её стягивает от воды. Кейт это знает. Но всё равно уже целую вечность варится в кипятке, как будто это поможет найти границы тела в пространстве. Странно, но помогает. После возвращения из Юты она сначала долго привыкает к климату. Потом — к дому. Потом — к родителям. Дышать тяжелее — воздух другой. Дома как будто теснее. А взгляды матери острее и дольше. Это давит. Но она держится. За три дня до Нового года калифорнийское солнце разогревает асфальт. Машины по трассе у дома тянутся бесконечной вереницей. Соседи закатывают какую-то грандиозную вечеринку до двух ночи, хотя шуметь запрещено после одиннадцати. — Как ты? Как поездка? — интересуется Маргарет вечером двадцать седьмого, когда все уже дома.        Кейт тогда отвечает короткое, ёмкое «нормально». У неё и правда ведь всё нормально. Тем более что она не знает, что ещё говорить. Отец не пристаёт — просто помогает разобрать чемодан. А мать ещё долго смотрит с тревогой. Кейт продолжает жить в режиме «нормально». Тщательнее расчёсывает волосы. Задерживается в душе. И выбирает пробежку с утра вместо того, чтобы поспать подольше. Алекс первым не пишет, а на её сообщения почему-то отвечает односложно. Ты как? Жив? Нет. Позже Кейт смотрит на это его последнее «нет» и не понимает, почему внутри дёргается что-то похожее на обиду. Сегодня, разбирая рюкзак, она находит его зарядку от наушников. Проблему решает просто — кидает фото и говорит, что вернёт завтра. Получает «спасибо». Наверное, это уже лучше, чем «нет». Выходя из ванной с полотенцем на голове, она всё ещё думает об этом. И о том, что даже полуторачасовой душ её от тёплого тревожного комка в животе как-то не избавляет. Утром она снова не может лежать. Встаёт в шесть, натягивает леггинсы, лёгкую ветровку, прыгает в кроссовки. Выходит из дома. Вдыхает полной грудью — сейчас рано, влажно. Прохладно — она застёгивает ветровку наполовину. И бежит. Медленно — то ли чтобы пробудить мозг, то ли чтобы вытряхнуть из головы лишнее. Квартал тихий. Машин нет. Город в это время ещё дремлет — и у Кейт внутри что-то замедляется тоже. Ощущение почти освобождающее; плечи расправляются, в груди отпускает. Она делает круг по району. Встречает рассвет — без пафоса, без фоток в Инсту. Просто останавливается у спортивной площадки во дворе дома, когда солнечные лучи робко касаются её щеки. Стоит. Выравнивает дыхание. Взглядом находит баскетбольный мяч под лавкой. Достаёт. Разминается и тренирует броски. Сейчас пауза между сезонами, но она не расслабляется. Хотя вот прямо в эту минуту тренировка всё же рассеивает туман в её голове. И это почти, почти расслабление. Уильям просыпается от стука. Подходит к окну. Видит, как дочь раз за разом одолевает баскетбольное кольцо во дворе. Сейчас слишком рано для тренировки, но Кейт тренируется. «Нужно будет обязательно спросить», — думает он, возвращаясь в постель. Когда Кейт входит в дом, раскрасневшаяся, взлохмаченная и в поту, в кухне пахнет кофе. Маргарет, хмурая и сонная, стоит у тумбы с кофемашиной. Ждёт. — Доброе утро, мам. Кейт берёт в холодильнике воду, ищет электролиты. — Ты занималась? — удивляется Маргарет. — В такое время? Доброе утро. Кейт пьёт. Выдыхает. — Да. Просто… надо было. — До начала сезона ещё две недели. Мне кажется, ты надрываешься. Кейт собирает волосы в хвост. — Я капитан, мам. А капитан всегда должен быть в форме, верно? Маргарет не находится, что ответить. — Капитан всё ещё моя дочь, — слышится из ванной голос отца. Уильям в халате высовывается из-за двери. — Вафли в холодильнике. — Спасибо, пап, — кивает Кейт.

***

Кейт, 11:49 Я почти на месте — Блядь. Бля-а-адь. Сука! Алекс сидит на кровати. Натягивает носок, нагнувшись к полу. Выпрямляется. Падает на спину. Выдыхает. Они договорились встретиться в двенадцать. Он не успевает. Подскакивает. Хватает рюкзак. Обувается. Джинсы до сих пор расстёгнуты и еле держатся на бёдрах. Алекс упирается взглядом в потолок. Стонет: — Да ебать! Убейте меня нахуй! Эшли, с кипой счетов в руках, заглядывает: — Всё нормально? Алекс стоит спиной к двери. Смотрит через плечо. Застёгивает, наконец, джинсы резким движением. — Вот щас не шучу, — вздыхает. — Ну реально, выйди. — Ушёл, — доносится из коридора. Алекс слышит, как он спускается, напевая что-то под нос. Одёргивает толстовку, снова хватает рюкзак. Бежит вниз. — Всё, меня нет! — кричит куда-то в направлении кухни. Дёргает ручку двери. — Шлем, — напоминает Эшли. Алекс — в шлеме, — заглядывает на кухню, где отец сидит над счетами. Головой дёргает неопределённо, но Эшли этот жест знает — значит «вот, смотри — на мне!». — Проверка пройдена, свободен. Алекс исчезает мгновенно. Захлопывает дверь. — Сын! Дверь! — кричит Бриана и морщится. Он вообще не умеет обращаться с дверью. — Прости! Остановившись у байка, Алекс проверяет карманы. Ключей не находит. На часах одиннадцать пятьдесят два. — Да я ебал. Разворачивается обратно. Хватает ключи с полки в прихожей. Возвращается к Хонде, вскакивает в седло. Стартует почти без прогрева. Ровно в двенадцать он на парковке у парка. Дышит загнанно. Снимает шлем, встряхивает головой. Кейт уже ждёт. — Привет, — здоровается она. — Ага, — кивает Алекс, подходя. Всё ещё пытается отдышаться. — Ты бы мог не спешить, — пожимает Кейт плечами. Открывает рюкзак, достаёт зарядку. Передаёт ему.        Алекс фыркает: — Скажешь тоже, — и забирает зарядку. Прячет в карман худи. — Спасибо. Он с пару секунд думает. — Ну… пошли? — кивает на вход в парк. — Раз уж мы тут. — Пошли, — соглашается Кейт. И они идут. Алекс разогнан. — Прикинь, я думал, что опоздаю. Сначала вещи искал, потом собирался, потом ключи от байка забыл, а потом… Он говорит. Говорит много. На эмоциях. Спешит, будто боится забыть детали (он реально боится). Кейт не комментирует. Не перебивает. Не улыбается. — Ты слушаешь вообще? — Алекс смотрит на неё. Ждёт, что она скажет хоть что-то существенное. А она говорит только: — Слушаю. Он сжимает руки в кулаки. Раздражается. Выдыхает резко, куда-то в сторону. — Класс. Они забредают в узкую аллею — там лавки, тишина и ветер в листве фоном. Кейт останавливается. Смотрит на него. Внимательно смотрит. — Слушай, ты какой-то… Алекс перебивает. — Нормальный я. Кейт не пытается. — Ладно. Алекс опускается на скамейку. Закидывает ногу на ногу, трясёт носком. Меняет позу. И снова. Кейт просто молча садится рядом. — Там проще было, — глухо говорит Алекс. — Да. Они молчат. Долго. Алекс ненавидит молчать, но из принципа не произносит ни слова. Всё ещё ждёт, что она скажет хоть что-то. Она говорит. — Ты… у родителей сейчас, да? Секунда — и Алекс уже ненавидит, что она говорит. Но отвечать всё равно приходится. — Типа того. — А следующая смена когда? Он хмурится. Сжимает зубы. — Никогда. Кейт разворачивается к нему. — В смысле? Алекс делает резкий выдох. Солнце бьёт ему в затылок. Всё какое-то слишком жизнерадостное для этого разговора. — В прямом смысле. Я там больше не работаю. Кейт на секунду замирает. Опускает глаза, вырисовывает что-то пальцем у себя на коленке. Потом снова смотрит. — Уволили меня. — Алекс выплёвывает ответ раньше, чем она спросит. — Так что да. Я у родителей. Вот такая херня. Кейт сначала думает. Потом не думает, потому что смысл. — Ну… понятно. Алекс сгибается вперёд, подпирает руками лицо. Его бесит её тон. — Привыкаю к роли лузера, как видишь. Она сидит. Не шевелится. Отвечать не спешит тоже. — А ты вообще чё спокойная такая? — язвит Алекс. Царапает ногтями кожу с тыльной стороны ладони. — А? — Потому что: а) ты не лузер и б) в этом нет ничего такого, — ровно отвечает Кейт.        Вот так. Просто. Как будто мир не разваливается. Алекс закипает. — «Ничего такого»? Я без денег остался — это «ничего такого»?! Охренеть! Кейт встаёт. Слушает, как играет где-то вдалеке музыка. Потом снова смотрит на него. Он сидит, раскачивается. Держится за голову. — Алекс. Ты не стал хуже просто из-за того, что потерял работу, ясно? У Алекса в голове всё прыгает как попкорн на сковородке. — Просто… больше ничего не говори, — тихо, сипло просит он. — Ладно? Кейт вздыхает. Снова садится рядом. — Тогда просто тут посижу.

***

Когда Алекс едет обратно, ему даже не хочется гнать. Но он всё равно гонит, потому что башка иначе не затыкается. Гараж встречает его запахом бензина и полутьмой. Он включает свет. Загоняет байк. Закрывается. Просто стоит. Внутри у него дрожь и очень, очень горят руки. Он пытается работать. Берёт ключ. Копается в старом карбюраторе. Отворачивает ржавую гайку. Гайка не отворачивается. Движения дёрганые. Он пробует ещё раза два.        Гайка упрямо не поддаётся. — Блядь! — орёт и швыряет ключ в стену. Тот отскакивает и со звоном падает на пол. Дышит неровно — тупо забывает, как это делается. Гортань сжимается. Глаза стекленеют. Темнеют. Алекс подходит к кирпичной стене. Кулак сжат так, что ногти впиваются в кожу. Удар. Ещё один. И ещё. Кожа на костяшках трескается. Он бьёт снова. Рычит сквозь стиснутые зубы. Резко втягивает воздух. Раз. Два. Три. Бензин остаётся на языке. Поебать. Кулак всё ещё вжимается в холодный кирпич. Алекс стоит, согнувшись. Смотрит в бетонный пол. Пол расплывается. Сердце гремит в ушах. Выдохи рваные. В голове у него ультразвук. Больше ничего. По коже ползёт что-то вязкое. Кровь. Ощущение догоняет с опозданием. Боль. Резкая, прошивающая. Понятная. Он заходит в дом молча. Кидает шлем на полку. Оставляет после себя шлейф бензина, машинного масла и улицы. Закрывается в ванной, но Бриана успевает заметить руки. Она ничего не говорит — просто смотрит на Эшли так, что он понимает. — Это либо Юта, либо Кейт, либо… я не знаю, — почти шёпотом говорит он. — Я тоже не знаю. Бриана прислоняется лбом к его плечу всего на секунду. В следующую она уже ищет аптечку.

***

Кейт возвращается тихой. Какой-то замедленной. Маргарет просит её помочь сложить стирку. — Да, иду, — отзывается она из комнаты. Спускается, приходит. И складывает стирку. Методично. Движения почти механически точные. — Дочь, — осторожно начинает Маргарет. — У тебя точно… всё хорошо? — Всё супер, мам, — говорит Кейт, даже не отвлекаясь. Стирка её успокаивает. Она складывает футболку отца в каком-то трансовом состоянии. И дышит. Ровно. Слишком ровно. Маргарет хмурится. — Я не понимаю, что с ней происходит, — встревоженно говорит она Уильяму поздно вечером, когда все расходятся спать. — Она после этой поездки какая-то… не знаю. Другая. — Привыкает к дому, — предполагает он. И сразу чувствует, что предположил не то. — Наверное. — Я боюсь за неё. Уильям вздыхает. Прижимает жену к себе и гасит лампу на прикроватной тумбе. — Давай дадим время, — шепчет ей в волосы. Маргарет впервые не спорит.

***

Алекс сидит один. Руки перебинтованы. Свет фонаря лупит в окно. Он встаёт. Задёргивает штору. На столе таблетка «Риталина» — другая, в новой дозировке. Мать оставила с вечера. Он сгребает её со столешницы неизвестно зачем. Сжимает в ладони. Кусает губы, на которых давным-давно живого места нет. Голова до сих пор слегка кружится, но там тихо. Почти, почти совсем тихо. Где-то в теле продолжает ныть и пульсировать. Что-то. И это не раздолбанные костяшки. К концу года в голове остаётся всего одна мысль: «я не понимаю, какого хуя».