Глава 11. «Только без резких движений»

Nothing But Thieves — Futureproof

Окно приоткрыто. Снаружи тихо шуршит ночной город — редкие машины проносятся по трассе, отбрасывая размытые по краям пятна света на потолок. Где-то далеко лает собака. Алекс лежит на боку, вжавшись щекой в подушку, и стискивает в руках край одеяла. Глаза широко открыты, дыхание неровное. Шея втянута в плечи до боли. Дом тихий — настолько, что слышно, как трещит фонарь за окном. Родители уже три часа как провалились в неведение под названием «здоровый восьмичасовой сон». Счастливчики. Алекс пробуждает телефон двойным касанием. На дисплее крупно светится «2:55». Он моргает. Медленно. Веки тяжёлые. Цифры меняются на «2:56». Он садится. Одеяло из рук не выпускает. И просто сидит, глядя куда-то в темноту. Темнота смотрит на него. Ничего не меняется. Голова мутная. Виски пульсируют так, будто умоляют, чтобы их прострелили к чёртовой матери. Оба. Охуенно, одним словом, начинать новый год с бессонницы. Он на новой дозе уже несколько дней. Сколько — не помнит. Спит по два часа как попало и почти не различает, где заканчиваются одни сутки и начинаются другие. И родители, конечно, успокаивают, что это «адаптация» и «скоро пройдёт». Не проходит. Он ложится обратно и мысленно заключает со своим заебавшимся мозгом сделку о том, что с утра вольёт в себя энергетик. Потому что иначе развалится. Ни лежать, играя в гляделки с потолком, ни тем более уснуть у него не выходит. Мотор внутри рокочет на холостых, мысли вязкие, колючие — царапают черепную коробку изнутри. Он садится в постели снова — поднимается так, что голову секунды две ведёт как после резкого торможения. Скидывает одеяло. Сползает с кровати. Стоит голыми ногами на холодном полу. Хмурится, злой на всё мироздание и создателя «Риталина» одновременно. Потом включает лампу. Сразу меняет режим на слабое освещение — диод яркий, долбит в глаза. Мозг на такое вопиющее безобразие мгновенно отвечает пронзающей болью. Алекс сначала морщится, трёт лоб, матерится под нос. Потом выдыхает. Ещё раз. Садится за стол. Скрипит ящиком, вытаскивает скетчбук с выпадающими страницами, находит под горой всякой фигни сточенный карандаш и на чистом листе делает быстрый набросок мотоцикла. Голая коленка где-то в фоне трясётся — быстро, рвано, без ритма. Просто потому что надо.

***

Солнце тусклое. Льётся из окна мерзким жёлтым светом, лижет стены, полосит потолок. Боль. Ноющая, тупая боль в шее. Забитые плечи. Доброе, блядь, утро. Алекс приоткрывает один глаз. Понимает, что вырубился за столом. — Пиздец, — выдыхает сдавленно сам себе. Где-то у солнечного сплетения режет — упирался этим местом в край стола. Зато набросок всё-таки закончил. Он с трудом разгибается, проводит ладонью по лицу и отодвигает скетчбук. Шея всё ещё ноет. Сука. Голова трещит так, будто он не спал трое суток. Хочется лечь обратно, но Алекс поднимается. Сжимает челюсть. Тащится в ванную. В зеркале — всклокоченная рыжая копна, тени под глазами и бесконечная заёбанность. Алекс заебался заёбываться. Вода в кране шипит, бьёт в запястья холодом. Не бодрит. Вообще. Паста мятная до тошноты, лампа на стене — ярким белым пятном, на которое смотреть больно. Алекс и не смотрит — жмурится до вспышек перед глазами. Из ванной так и выходит — зажмурившись, мокрый и раздражённый. — Доброе утро, — говорит Эшли, не оборачиваясь. Стоит у тумбы, режет зелень на салат. — Отъебись, — шипит Алекс, распахивая холодильник. — Я тебя тоже люблю. На место поставил. Банка «Монстра», холодная, в конденсате, резко стукает дном о стеклянную полку. Как всегда, блядь, он на шаг впереди. Как всегда. — Охуенный совет, спасибо, — издевается Алекс. Банку всё равно достаёт. Всё равно вскрывает с громким пшиком. — На место поставил, — выделяет Эшли, всё-таки оборачиваясь, — сел за стол и сначала засунул в себя две ложки омлета. Алекс вскидывает брови в немом возмущении. — Ты чё, прикалываешься? Эшли складывает руки на груди. — Я? Ни в коем случае. Не до приколов будет, когда мне позвонят из школы с сообщением, что ты сидишь на уроке зелёный и ненавидишь весь мир. Алекс смотрит исподлобья. Банку ставит на тумбу — медленно, почти демонстративно. Падает на стул. Сидит, широко расставив ноги, злой как чёрт. — И тебя ненавижу. — Взаимно. — Эшли ставит перед ним тарелку с омлетом. — А теперь ешь. Алекс сначала ковыряет вилкой кусок остывающего омлета. Для убедительности. С этим своим видом «слышу тебя, да, но всё равно иди в жопу». Потом всё-таки жуёт. Медленно. Вяло. Масса безвкусная, почти уже холодная и нихрена не привлекательная. После третьего укуса его мутит. Сильно. Он откидывается на спинку стула, отталкивает тарелку. — Всё, — говорит куда-то в потолок. — Хватит. Эшли не настаивает. Просто кладёт перед ним два батончика из холодильника. — Вот только не надо щас вот это твоё опять, — Алекс жестикулирует что-то неясное в воздухе и тычет пальцем в обёртку. — Сам разберусь. — Окей, — кивает Эшли. — И всё равно положи. Алекс закатывает глаза. Сгребает «Сникерсы» со столешницы так, будто делает одолжение вообще всем. И уходит. Эшли хмыкает ему вслед. Сначала просто стоит. Находит своё дыхание где-то под дурацкой моргающей лампой — пора бы уже поменять, — и снова берётся за нож. Алекса всё ещё мутит. Тошнота подкатывает. Он уходит обратно в ванную, уверенный, что сейчас вывернет. Сгибается над раковиной так, что плечи деревенеют. Лоб в испарине. Слюна стоит. Блевать хочется. Не получается. — Сука, — ругается глухо, сдавленно. Сглатывает тяжело. Дышит. Эшли заходит без стука — через дверь слышно, как сначала со звоном ложится на доску нож, потом — шаги. — Чё? — оборачивается Алекс, хмуро глядя через плечо. Помятый, злой, со впалыми щеками и слишком синими, мутными глазами. Его душит спазм. Кровь долбит в виски, в уши, в шею. Вентиляция орёт слишком громко. Плитка под ногами ледяная. — Минералка. — Голос отца отлетает от стен мерзким эхом. — Пей. Алекс дышит носом. Рвано. Мелко. Еле слышно. — Меня вырвет. — Переживу. — Эшли берёт стакан. Не суёт в руку — просто подносит к его рту. — Давай. Газ бьёт в нос тонкими иголками, шипит, фырчит. Алекс кривится. Всё-таки делает два мелких глотка. Мир ведёт ровно две секунды. Дальше его реально рвёт. Сухо, желчью, с этой тупой горечью на языке. — Я ненавижу, — говорит Алекс сипло, с надрывом, — ненавижу ваш ёбаный «Риталин», ясно?! Прокашливается. Дышит кое-как. Пальцы трясутся, плечи ходят. — Всё, — спокойно говорит Эшли и включает кран. — Живой. Рот полощи. Алекс награждает его убивающим взглядом. Но рот полощет. — Глоток. — Эшли даёт стакан. — Сам. Алекс хочет ему въебать. За вот эту уродскую собранность, за спокойствие, за то, что он просто стоит сейчас рядом под шум вентиляции и ничего не делает, но как будто делает всё. Глотает. — Ещё. Алекс снова делает глоток. Очень злой, очень ядовитый глоток. — Всё. Пережили, — Эшли вздыхает коротко, плечи у него опускаются на секунду. — Подышал и пошёл собираться. Алекс не благодарит. Просто смотрит. Как на человека, который заебал уже собирать его мир обратно каждый сраный раз, но без которого было бы явно хуже. И выходит, пока где-то под рёбрами у него ноет и трясётся что-то остаточное после приступа. Эшли не делает сцену. Просто суёт бутылку минералки в боковой карман его рюкзака. Знает наверняка, что пригодится. Алекс собирается рывками. Теряет телефон. Находит. Теряет тетради. Вертится на месте, ищет, потому что «только что здесь были, сука». Находит совсем не там, где положил. Волосы даже не приглаживает. Одевается под стук в висках и гул в затылке. Бесит. Как же всё, нахуй, бесит. Идиотская дрожь после рвоты рассеивается постепенно и не до конца, но Алекс всё равно выходит на крыльцо. На ступенях коротко сжимает руки в кулаки — проверяет. Спёкшаяся кровь тянет, содранные костяшки ноют. До сих пор, хотя прошло уже несколько дней. Всё-таки кроме боли ему ничего понятнее не становится. В гараже под рассеянным, тусклым светом лампы блестит красным боком Хонда. Алекс не спешит выгонять. Идёт в угол, к стене. Той самой. На выцветшем, когда-то ярко-рыжем кирпиче мазки крови — еле заметные. Пыль. Грязь. Боль, которую он надеялся впечатать в стену и получить ответ, отзывается в нём слишком остро. Слишком… свеже. Это бесит. Алекс пинает осколок кирпича, подвернувшийся под подошву. Тот летит куда-то в темноту, скребёт по бетонному полу. Он возвращается в дом за ключами. Выгоняет байк на асфальтированную площадку перед гаражом. Заводит. Находит старую тряпку в следах масла. Протирает корпус от разводов. Проваливается в действие. Собирается в одну линию впервые за хуй знает сколько дней. Мотор гудит ровно. Греется. Утро туманное, с бледным солнцем и холодком по спине. Небо — какое-то мятое, уставшее, серо-синее. Алекс в небо не смотрит. Опускается на корточки, закатывает рукава. Проверяет натяжение цепи. Открывает-закрывает ручку газа. Слушает. Протирает зеркала потрёпанной микрофиброй. И вроде внутри тише. Медленнее. Но всё равно как-то не так. Это «не так» никуда не девается. Давно. Алекс сжимает пальцы на грипсе чуть сильнее, чем надо. Стоит, опираясь другой рукой о бак. Вытянутый, нервный. Эшли спускается по ступеням тихо — знает, что нельзя тревожить момент. Видит фигуру сына у байка. Слишком покатые плечи. Каменная челюсть, которую он как будто просто забывает разжимать. Капюшон худи наизнанку. — Ты натянутый, — говорит Эшли как что-то дохрена очевидное. Потому что дохрена. — Я не натянутый, — чеканит Алекс, сжимая ветошь в кулаке. — Не ври. Алекс поднимает голову. Смотрит. Взгляд уже другой — прояснившийся, чёткий. Колючий. — Не лезь, — отрезает. Эшли не отвечает. Берёт другую тряпку. Протирает пыльную фару. — Это Кейт, да? Вопрос повисает в воздухе. Алекс разворачивается на отца всем телом. — Да при чём здесь вообще— — Алекс. Он умолкает. Стоит, вслушивается в рокот Хонды совсем рядом с собой. Эшли молча откладывает тряпку. — Это не Кейт, ясно? — находит, наконец, Алекс слова. Хмурится. Дёргает коленом на месте. — Я вижу. Алекс не понимает, серьёзно с ним говорят или издеваются. Влезает на байк. Расправляет складки на капюшоне, потому что они царапают шею. Надевает шлем. — Разберись, понял? — Эшли говорит и Алекс даже в шлеме пока ещё его слышит. — Даже если это не она. Или если да. Особенно если да. Алекс закатывает глаза; визор поднят. Видно. — Пап. Хватит. Эшли отходит от байка. Хонда пышет жаром, горит разогретым металлом. — Я просто слишком хорошо знаю, как это бывает. Алекс приподнимает бровь. — Откуда? — Не важно. Просто знаю. Алекс не спорит. Просто сидит, пока мотор под ним гудит, готовый к движению. Смотрит то куда-то перед собой, то мимо себя, то на отца. — Разберись, — повторяет Эшли. — Только без резких движений. Эшли знает, как предупреждать. Эшли знает, потому что первое, что Алекс делает — это резкое, мать его, движение. Визор, закрывшийся со щелчком. Опорная нога, убранная с земли слишком быстро. Алекс накидывает рюкзак на плечо и выезжает на трассу. Эшли остаётся стоять у гаража.

***

Коридор длинный. Пахнет сразу всем: жвачкой, куриными тефтелями из кафетерия и приторными духами кого-то из старшеклассниц. Шумит голосами, криком, смехом, грохотом локеров. Как обычно. Кейт защёлкивает замок на своём и встряхивает головой, откидывает волосы назад. У неё алгебра. Кто-то из однокашников за её спиной бормочет что-то про очередной пробник SAT и про то, что у мисс Бэйкер совсем нет совести; кто-то нервно вышагивает у входа в класс и звонит маме со словами «надеюсь, ты меня не убьёшь?». Кейт фыркает. Знает — с её матерью такие фокусы не работают. Маргарет убьёт и даже бровью не поведёт. Она ищет Алекса глазами — не находит. Ни у шкафчиков, ни у дальней стены, ни даже рядом с кабинетом психолога. Это… озадачивает. Да, не бесит, а именно что озадачивает. Она поправляет рюкзак на плече и входит в класс. Алекс там. Один. Вертит в руках какую-то мелочь, учебник валяется раскрытый; на углу стола лист — мятый и, по всей видимости, прошедший войну за независимость. Коленка под партой подрагивает — просто потому что это его, блин, коленка. — Привет, — тихо здоровается Кейт, усаживаясь за соседний стол. Готовится к уроку. Делает вид, что очень внимательно что-то выискивает в рюкзаке, но продолжает наблюдать. Тихо, как будто это какая-то особая стратегия. — Ну привет. Тон ровный. Странно ровный. Он на неё даже не смотрит. Продолжает теребить колпачок от ручки просто потому что не знает, куда девать руки. Тишина повисает по-дурацки тяжёлая. Кейт достаёт учебник, кладёт на парту. Звучит слишком громко. Она хочет что-то спросить. Что-то сказать. Чем-то полоснуть этот тупой густеющий воздух. Не может. Или выбирает не мочь. Алекс смотрит в телефон с видом человека, у которого там государственная тайна. Кейт смотрит на Алекса так, будто эта государственная тайна — он сам. Она повторяет параграф. Ну, то есть пытается. И где-то между синусами, косинусами и тригонометрическими тождествами всё равно застревает его взгляд. Плотный, тяжёлый. Не алексовский вообще — и потому заметный где-то на сраной периферии её зрения. Она расправляет плечи. Закрывает глаза. Открывает. Не выдерживает. Выдыхает и разворачивается. — Что. Не вопрос даже. Факт. — Ничего. Просто. Кейт почти улыбается — хотя не смешно. Потому и улыбается, так-то, что вообще не смешно. — Очень информативно, — острит она. Он не развивает. Уже что-то пишет на своём листе, когда тишину режет звонок и в класс вваливаются остальные. Кейт слушает многоголосую истерику по поводу теста. Закатывает глаза. — Значит, мы сегодня на паническом, — говорит сама себе. — Окей. На Алекса она до конца урока не смотрит. Он на неё тоже.

***

Сегодня всё в школе раздражает достаточно, чтобы на большой перемене свалить на парковку за зданием. Там обычно тусуются старшаки. Кто-то ржёт, кто-то курит, кто-то обсуждает половую жизнь так, будто это главное достижение. Алекс там не за этим. Пробник написал еле-еле, под шум в голове и это идиотское «что», которое до конца урока орало в его мозге ещё громче, чем всё остальное. Алекс до сих пор не знает, что. Алекс просто на неё посмотрел. Алекс не знает, хотел ли вообще смотреть. Но посмотрел. И сделал это, кажется, как-то не как обычно. Кейт вообще быстро замечает всё не-обычное. Заметила, блядь. Алексу хочется уехать, чуть-чуть сдохнуть и «Монстр» с вишней. Почему вдруг с вишней, он в душе не ебёт. Знает, что Макс из выпускного притащил сегодня три банки. Стоит, подпирает лопатками стену и держит руки в карманах джинсов, когда тот с довольной рожей материализуется рядом и суёт ему одну. — Чё, как договаривались? — спрашивает. Алекс фыркает. Берёт. Тянет ему мятые доллары в ответ. — Спасибо, — кивает. — А теперь съеби. — Тварь ты неблагодарная, Севилл, — ржёт Макс и уходит к своим. — Зато честная, — бросает Алекс. Вскрывает банку и проклинает отца, который в своих лучших отцовских традициях утром убил ему половину способности функционировать. Газировка холодная. Газированная. Слишком, но покалывание в слизистых на пару минут смещает фокус с шума в башке. Хотя бы за это Макса реально можно поблагодарить. В курсе ли Алекс, что такие махинации у них тут не приветствуются? Да. Насрать ли ему? Конечно. Только вот воздух вокруг него всё равно спокойнее не становится. И тошнота возвращается.

***

Сезон открыт. Кроссовки скрипят о паркет. Топот. Шум. Крики — на грани с агрессией. Свисток. Кейт обычно спокойная. Собранная. Говорит мало. Но сейчас Кейт в игре. Тёмно-синяя майка на ней липнет к телу от пота, волосы лезут в глаза. Она не замечает. Орёт команде: — Эми, правый фланг! Закрывай! Майя, держим линию! Подача! Голос громко отскакивает от стен спортзала. «Пантеры» ведут. Выдирают победу зубами. Мяч уже у соперниц. Кейт красная, горячая. Уходит в защиту. Влетает между двумя девушками по виду чуть старше. Проходит резко. Выхватывает мяч — тот норовит выскользнуть из пальцев, но она цепляется. Крепко, как сто раз до этого. Уводит. Девчонка — смуглая, кареглазая, в ярко-жёлтой форме — не сдаётся. Пытается продавить плечом. Кейт сжимает зубы. Жёстко останавливает локтем. Слишком близко. Столкновение корпусами. Свисток. Фол. — Коннорс! Назад. Кейт отступает всего на шаг. Грудная клетка ходит, глаза дикие. Живые. Она проводит ладонями по волосам. Вдох. Резкий, возмущённый почти. — Держим силу при себе, ты меня поняла? — жёстко говорит тренер. — Да, мистер Доуи, — кивает Кейт. Дышит. Возвращается на поле. «Пантеры» выигрывают со счётом десять — восемь. Зал после игры ещё не остыл, гудит голосами. — Ну ты там дала жару, — усмехается Эми. — Я думала, на скамейку штрафников сядешь! Кейт собирает влажные волосы в хвост. — Я? Да ни за что, — складывает руки на груди. — Конечно, капитан Коннорс, — шутит Майя. — Мы вам верим. Кейт устало смеётся. Отмахивается. А потом уходит к стене. Прилипает к ней спиной — и сползает вниз, к полу. Паркет в пыли, кожа липкая, по виску капля пота. Ну и что. Кейт вытирает лицо о локтевой сгиб. Смотрит перед собой без фокуса. Опускает плечи. Чувствует, как забились руки. Дышит. Слышит, как стучит в ушах кровь. Внутри что-то тлеет. Не остывает.

***

Парковка перед школой постепенно пустеет. Алекс выходит с трещащей головой. Скрип двери бьёт в затылок. Чей-то чёрный «Ауди» гордо разворачивается на выезде. Алекс думает — «выпендрёжник» и твёрдым шагом идёт к своей Хонде, игнорируя толпу девчонок. Опирается бедром о корпус байка. Достаёт телефон в попытке отвлечься от шума, но вместо мемов пальцы уже по (совершенно тупой) привычке открывают список вакансий. Алекс листает. Ниже. Ещё ниже. Все либо старые, либо подозрительные, либо в духе «опыт работы обязателен». За последний месяц Алекс успевает уже почти поверить в то, что рынок труда его ненавидит. Это взаимно. Он листает дальше — уже из отчаяния. Заёбывается быстро, переключается на личку с работодателями. В ней три отклонённых отклика и два вежливых сообщения типа «не можем рассмотреть вас на эту должность, как насчёт…». Алекс закрывает приложение. Гасит экран. Сжимает челюсть. Родители приняли его назад. Конечно, приняли — потому что они, блядь, родители. И не чьи-то там, а его. И вообще родители на то и родители, чтобы кормить, поить, одевать и всячески поддерживать существование отпрыска аж до совершеннолетия. На этой мысли кто угодно выдохнул бы с облегчением. Но Алекс не кто угодно. Алекс бесится. И ненавидит рынок труда, родителей и своё ебучее существование, которое они поддерживают, потому что родители. Он обтирает ладони о джинсы — резко, нервно, хотя они совсем не потные. Поднимает голову. На парковке уже почти никого. Ну, тем лучше. Где-то рядом повизгивает ржавыми петлями старый билборд. Шуршит ветер в пальмах. Алекс выдыхает. Достаёт ключи. Заводит байк. Упирается ладонью в корпус — просто так. Ждёт. Хонда урчит под прикосновением. Прогревается. Алекс забирается в седло. Трогает кожу. Чуть задерживается в ощущении под подушечками пальцев. Дальше ищет перчатки в кофре. Существование на секунду обретает смысл.

***

Кейт даже не запаривается над тем, чтобы возвращаться домой идеальной. Поэтому возвращается какая есть — растрёпанная, липкая и измотанная. Кидает рюкзак у входа, стаскивает кроссовки по-дурацки — давлением носка на пятку. Даже не расшнуровывает. Сил нет. Напряжение после игры ещё догорает в теле. Родителей она находит в гостиной — отец смотрит что-то вроде гольфа по телевизору, мать разбирается с документами на предприятие. Ничего нового. — Привет, мам, пап, — говорит Кейт, просовывая голову в проём. — Привет, золотце, — улыбается Уильям.        Маргарет сначала ничего не говорит. Потом кивает на диван рядом с собой: — А ну-ка сядь. Совсем измоталась. Кейт садится. Приваливается лбом к её плечу. Маргарет отодвигает бумаги. — Как игра? — спрашивает. Даже голос понижает, видя усталость. — Победили, — сообщает Кейт. Зевает. — Кому-то пора в душ и отдыхать, — замечает Уильям и убавляет звук. — Я не устала, пап, — отмахиваются от него. Маргарет смотрит этим своим взглядом «так я тебе и поверила». Кейт смеётся коротко, чуть с надломом. — Ладно, — сдаётся. — Немного всё-таки устала. Она кидает форму в стирку. Встаёт под горячий душ. Забитые плечи слегка отпускает, но после, тщательно обтеревшись полотенцем, она всё равно наносит обезболивающую мазь, наученная опытом. Ныряет в домашнюю футболку и штаны. Хлопок на коже родной, успокаивающий. В кухне ждёт сырная запеканка. Отец всегда делает сырную запеканку, когда она возвращается домой с победой. — Папа не изменяет традициям, — смеётся Маргарет. — Я вижу, — улыбается Кейт и садится. Не ест. В тарелку смотрит стеклянным взглядом. Долго крутит вилку в пальцах. Зависает. Думает. Маргарет видела её с таким лицом вчера. И позавчера. И на прошлой неделе. Маргарет уже больше не может. Не выдерживает и садится напротив. — Кейтлин. Тон тот самый — который Кейт не любит. Вся вытягивается в струну. Собирается. Смотрит. — Да, мам? Маргарет вокруг да около не ходит. — Что происходит? — А что происходит? — Кейт цепляет кусок запеканки на вилку. — Устала. Ты про это? — Вижу, что устала. — Маргарет складывает ладони под подбородком. Смотрит на дочь внимательно. — Я не только об этом. — Мам… — Нет, подожди. Та поездка. Ты после неё какая-то… странная, господи. У тебя резко всё стало «нормально». Ты заторможенная. Кейт кладёт вилку. Вздыхает. Хочется встать. Уйти. С кухни и от этого разговора. Но её пригвоздят обратно ещё до того, как она попытается встать, поэтому логичнее кажется не сопротивляться. В конце концов, Кейт просто не умеет долго и красиво врать. — Ну… Просто мы с Алексом как будто… стали ближе. Наверное. И я пока не понимаю, что с этим делать. Уильям где-то на фоне выключает телевизор. Появляется у входа в кухню. Кейт сглатывает. Чувствует себя как под перекрёстным огнём, но сидит и не шевелится. Маргарет хмурится. — Ближе — это как? — уточняет. — У вас что, что-то было? Кейт дёргается на стуле так, будто её кипятком ошпарили. Сразу чувствует, как вспыхивает лицо. — Господи, мам! — голос предательски звучит выше, чем ей хочется. — Нет! Вообще нет! Сердце долбит в рёбра как бешеное. Возмущение — краской по лицу, по ушам, по шее. — Тогда что это значит? Кейт роняет голову на стол. Утыкается в собственные руки. Моргает. — Я не знаю, — доносится приглушённое. Уильям не говорит. Только слушает. Подходит к дочери со спины и укладывает ладонь на плечо. — Кейт, дочь. — Маргарет садится. Протягивает руку через стол. Поглаживает её локоть. — Мы же уже говорили об этом. Он же… Он для тебя просто опасен, слышишь? Помнишь — прошлой весной. Орал на парковке. С кем-то подрался. Кровь. Скорая. Ещё и телефон разбил! — Маргарет от одного воспоминания за сердце хватается. — Он… Кейт поднимает голову. Взгляд у неё жёсткий. Стальной. — Ты его не знаешь. — А ты не перебивай мать, — злится Маргарет. — Да, возможно, он может быть очень внимательным. Очень. А потом? Потом, Кейт, он делает такие вещи, которые ни один здоровый парень его возраста не станет делать по отношению к другим людям. И к себе. И вообще. Кейт вскидывается так, что тарелка гремит. — А, то есть ты считаешь его больным? Маргарет холодеет. Складывает руки на груди. — А он что, здоровый? У него же диагноз. Гиперактивность или как там это правильно называется. Кейт встаёт. — Синдром дефицита внимания и гиперактивности, — с нажимом поправляет она. — И это не повод считать его больным. Он не больной, он просто… — Просто что? — спрашивает Маргарет. Поднимается тоже. — Особенный? Кейт не успевает осознать, как ладони сжимаются в кулаки. Жар прокатывается по телу волной. — Нет, — режет. — Просто устроен иначе, чем ты привыкла думать о людях, мама. Уильям чувствует, как воздух начинает искрить. Встаёт между ними. Смотрит на жену. — Остынь, — говорит спокойно. — Не дави на неё. — Ты хоть понимаешь, что наша дочь «стала ближе» со стихийным бедствием? — нервно смеётся Маргарет. — Я пытаюсь её уберечь, если ты не заметил! Уильям смотрит на неё. Потом на Кейт. — Вот что. Обе сядьте. Они слушаются. Кейт трёт ладони друг о друга. Не хочет признавать, как дрожат от адреналина руки. Маргарет нервно поправляет полы халата. — Начнём с того, что Алекс не стихийное бедствие. Да, он, — Уильям с секунду подбирает слово, — с особенностями. Но он не плохой. А наша дочь, — взгляд у него в этот момент металлически-серьёзный, — не тепличное растение. И жизнь её — не проект по минимизации рисков. Верно я говорю? — поворачивает он голову к Кейт. Она кивает. Сдержанно, хмуро. — Вот, — соглашается Уильям. Тон смягчается. — Ребёнок растёт, Маргарет. От всего ты её всё равно не спасёшь. Стул чиркает ножками по полу. Кейт встаёт. — Если мы закончили — я пойду спать. — Иди, конечно, — отвечает Уильям. Кейт уходит. Маргарет закрывает лицо руками. — Она иногда такая… невыносимая. Уильям хмыкает. — В зеркало смотреться, конечно, нравится не всем, — замечает. Маргарет вскидывает на него возмущённый взгляд. — Я всего лишь пытаюсь помочь ей не сделать ненужных выборов, Уильям. Уильям садится. — Так, может быть, это сейчас для неё самый нужный и правильный выбор. Маргарет морщит лоб и закрывает глаза. Подпирает лицо рукой. — Не пытайся её остановить. Она всё равно туда пойдёт — и это будет её решение. — Идиотское будет решение, — бурчит Маргарет. — И много слёз. И «мама была права». — А может не будет. — Уильям берёт её руку в свою. — Ты не знаешь. — А ты? — Маргарет моргает. Улыбается слишком натянуто. — Ты знаешь? Уильям выдыхает с усталостью человека, который слышит это уже не первый раз. — Я тоже не знаю. Может, это даже хорошо. Ей жизнь жить. — А нам потом разбираться с последствиями. Уильям молчит. Долго. Потом включается снова. — Как ты всегда говоришь на работе? «Будем решать задачи по мере поступления»? — Уильям, — суровеет Маргарет. Он же, наоборот, улыбается. — Ага. Значит, работает. Кейт не ложится. Стоит посреди комнаты. Смотрит на свои дрожащие пальцы. Сжимает кулаки. В груди, где-то под рёбрами, тянет. Она слышит приглушённый разговор. Не все слова разбирает. Может и хорошо, что не все. Опускается на кровать. Прячет лицо в ладонях и смотрит на всё сквозь пальцы. Стопка учебников на столе. Фенечка, которую она не закончила. Бисерные бусины. Творческий беспорядок. Кейт вздыхает. Спать ей, естественно, уже не хочется.

***

Алекс заезжает домой только скинуть рюкзак. Весь раздражённый и дёрганый. Бриана выходит на крыльцо. — Ты есть будешь? — спрашивает. — Не голодный, — отвечает Алекс. Сидит на корточках перед байком, что-то там опять ковыряется в железе. — Спасибо таблеткам. — И даже не зайдёшь? — Потом. Бриана спускается. Встаёт над ним. — Если к восьми не вернёшься — я поисковый отряд за тобой вышлю, — говорит предупреждающим тоном. — А если поисковый отряд не найдёт, найду я и дам по шее. — Да ма-ам, — воет Алекс, закатывая глаза. — Без «мам», — отрезает Бриана. Алекс поднимается. Хочет перекинуть ногу. — Воды выпил сначала, потом поехал. — Мам. — Без «мам». Алекс фыркает. Вырывает из рюкзака бутылку минералки, про которую нахрен забыл. Откручивает крышку. Пьёт. Сначала только ради того, чтобы отстали. Потом из осознания, что вообще-то умирает от жажды. — Вот. — Бриана кивает. — Хотя бы так. Алекс суёт бутылку обратно в боковой карман. Нацепляет шлем кое-как. Едет. Бриана охает, подцепляет его рюкзак за петлю — конечно, забыл, — и уходит в дом.

***

Вечерняя трасса дрожит под колёсами. Пахнет осевшей пылью. Солнце проваливается за линию горизонта — закат сегодня выгоревший, усталый. Небо какое-то бледно-жёлтое, затянутое серыми облаками с рваными краями. Выцветшая, потёртая разметка мелькает и уходит под переднее колесо слишком быстро. Алекс говорит, что уезжает «кататься». Обороты лезут под тысячу. Затылок стучит. Трасса старая, заброшенная, с выбоинами и высохшей травой на обочинах. Обычно Алекс маневрирует. Объезжает. Сегодня — влетает. Переднее колесо ударяется о неровность. Резкий, тупой толчок снизу вверх. Отдача мгновенная. Удар проходит через руль в запястья, через бак — в пах. Алекс процеживает сквозь зубы одно короткое «блядь». Сощуривается. Больно до белого шума в башке. Но не останавливает. Визор пыльный, мутный. И надо бы притормозить, достать салфетку, протереть. Алекс знает, что надо. Но внутри всё равно разгон. Не тормозит. В поворот заходит слишком рано. Зад заносит. Алекс вытягивает корпусом, на упрямстве. Дышит. Кровоток бьёт в виски. Визор запотевает от дыхания, чёлка мокнет. Алекс ухватывается за руль справа — крепче. Левой рукой открывает. Злой встречный ветер сразу режет так, что глаза слезятся. Потрескавшийся асфальт впереди размывается. Алекс моргает. Часто. На секунду — легче. Чётче. В ветровое летит пыль. Мотор под ним не рокочет — орёт. Он всё равно докручивает газ. Голова гудит. Разогнанность не уходит даже на миллиметр. Спина горит. Похуй. Блёклые сумерки ложатся на ландшафт тихо и постепенно. Где-то впереди тёмными, острыми краями вырисовываются крыши гаражного кооператива, стоящего на отшибе. Он наконец сбавляет. На площадке голоса. Смех. Крики. Рёв двигателей. Кто-то крутит восьмёрки, мигает фарами. Алекс тормозит — то ли слишком рано, то ли слишком поздно. Не глушит. Просто останавливается — сам не знает, почему. Место сырое. Пахнет ржавеющим металлом, бензином. Опасностью. Алекс всматривается в полутьму. Различает двоих. Пацаны. Один — широкоплечий, высокий. Волосы светлые. На нём расстёгнутый песочный бомбер поверх белой футболки и чёрные джинсы. Он что-то говорит второму. Второй — тёмный, в чёрной майке, джинсах-бэгги, на шее что-то блестит в свете фонарей — цепочка, вроде. Неподалёку брошены байки. Стоят рядом, горят дальними, высвечивают шершавый кирпич и ржавчину на воротах. Оба оборачиваются на шум. Тот, второй, реагирует раньше. Подходит. Алекс видит лицо вблизи. Глаза зелёно-голубые и как будто смеются, хотя сам он не ржёт. Стрижка «ёжиком». Ухо проколото. — Слышь! Ты кто ваще? Алекс привстаёт в седле. Хмурится. Парень ухмыляется. Подходит ещё на шаг. Проверяет. Байк разглядывает с интересом. — CBR? Шестисотка? — Тебе чё? — рычит Алекс. — Да мне ничё. Просто красный — это… смело. Тебя как сюда занесло-то? Занесло. Вот именно — занесло. Пока Алекс думает, что ответить, он уже обходит Хонду кругом. Замечает царапины. Стёртый протектор на заднем. — Ты для себя катаешь, — спрашивает, — или доказать чё пытаешься? Алекс дёргается. Глаза расширяются. Это зацепляет. Он соскакивает с байка. Подходит почти лоб в лоб. — Охуел? Толкает в грудь. Пацан толкает в ответ — сразу, резко, без раздумий. Другой парень поначалу стоит, опираясь бедром о корпус своего мотоцикла. Наблюдает. Не лезет. Сейчас — замечает. Входит между ними шагом быстрым, уверенным. — Так, стоп. Ник, отвали. А ты, — смотрит на Алекса, — успокойся. Алекс фыркает. Раздражённо одёргивает рукава худи. — Я спокоен. — Видно, — лыбится Ник. Светловолосый поворачивает к нему голову. Тот притихает. Снова смотрит на Алекса. Глаза у него зелёные. Взгляд выдержанный. — Я Джейсон. Это, — кивает на второго, — Ник. Алекс опять залезает на байк. На месте стоять не может. — Ну охуеть теперь, — хмыкает. И едет. Просто — по периметру. В дугу. Двигатель воет. Ход резкий. — Слышь, — орёт Ник, — ты её щас ушатаешь так нахер. — Да с хуя ли? — орёт Алекс в ответ. — С того, что на CBR так не ездят! Ты её душишь. Газ рвёшь. Нормальную дугу покажи. Алекс сжимает зубы, в руль вцепляется до боли в плечах. Но скорость сбавляет. В следующий поворот входит плавнее. Выходит из него аккуратно. — Ну? — смотрит на пацанов с вызовом. Ник складывает руки на груди. Кивает удовлетворённо с этой своей ухмылочкой. — Уважаю. Хорошо держишь. — Только без психов, — спокойно добавляет Джейсон. Алекс не отвечает. Просто смотрит. — В субботу катаем за городом, — говорит Ник. — Го с нами. Если не зассышь. — Мечтай, — бросает Алекс. — Тебя как зовут-то хоть, бешеный? — Алекс. Джейсон кивает. — Ага. Понятно. Алекс прикусывает губу в кровь. — Чё, блядь, понятно? — Что тебя весь мир бесит, — жмёт плечами Ник. — В субботу в пять на этом же месте, — подытоживает Джейсон. — И передачи так больше не насилуй. Алекс вдруг улыбается. Криво, уголком рта. — Забились. Разворачивается. Уезжает в темноту. Режет её фарами. Ход плавнее. Голова тише. Странно — пиздец.       

***

Алекс загоняет Хонду. В дом вваливается уставший и пыльный. — Где тебя носило, душа моя? — интересуется Бриана. Кивает на часы — девять вечера. — Катался, — отзывается Алекс из коридора. — Живой, видишь. Бриана вздыхает. Закатывает глаза. — Еда на столе. — Да я не… — Алекс Севилл. Алекс матерится под нос. — Ладно. Понял. — Таблетки таблетками, но питаться надо, — говорит мать. — Желательно не одними энергетиками, если ты понимаешь, о чём я. Алекс стаскивает с себя толстовку прямо в коридоре. Бросает на пол. — Мам, не начинай. Бриана не слушает. Собирает волосы заколкой. — В душ шагом марш. Вторая таблетка ждёт. Дверь ванной хлопает. Бриана морщится. Потом выпрямляется. — Ещё раз так сделаешь — будешь сам петли менять, ясно? — повышает голос. Алекс не отвечает. Когда он не отвечает вот так — значит, слышит.       

***

Кейт лежит в постели с книгой на коленях. На углу стола горит лампа.        Она уже полчаса читает одну страницу. Голова после игры, после того разговора, после этого невозможного дня свинцовая. Но ничего не делать кажется преступлением. Если ничего не делать, всегда начинаешь думать не то. Кейт это знает хорошо. Снова пытается сложить слова в предложения, но вздрагивает от стука в дверь. — Кейт, можно к тебе? — доносится голос отца. Кейт откладывает книгу. Поправляет растрёпанные волосы. — Да, пап. Уильям входит. Тихо прикрывает дверь. Садится на угол кровати. — Не смотри так, — говорит Кейт и отворачивается. — Я знаю, что ты скажешь. Уильям приподнимает брови. Глаза у него в свете лампы блестят. — Да? И что же я скажу? Кейт вздыхает. Сжимает ткань пододеяльника. — Что я не должна была. Уильям кладёт ладонь на её колено. Тёплую. Большую. Отцовскую. — Неправда. Кейт моргает. — Серьёзно? Уильям кивает. — Ты не сделала ничего плохого. У мамы просто очень… изощрённые способы тебя любить. — Это уж точно. — Я всегда на твоей стороне, поняла? Даже если ты ещё не разобралась.        Кейт привстаёт. Хочется, как в детстве, влезть к нему на колени и ткнуться макушкой в грудь, но она только коротко касается лбом предплечья. — Спасибо, пап. Кейт даже не понимает, в чём именно должна разобраться. Новых сообщений в чате с Алексом нет уже несколько дней. Он не пишет. Она тоже.