Глава тридцать четвёртая

      Я шла по знакомым потемневшим улицам, сойдя с автобуса. В руке тащила какой-то подарочный пакет, а в ногах была вата. Сама не знала, зачем я приехала к Артёму — наверное, решила унижаться до конца. Попробовать. Мне уже нечего терять.       В пакете были подарки. Ульяна отговаривала меня от этой мысли, мол, приехать к Чёрному и так перебор, а с подарками так вообще. Но разве влюбленная девушка когда-нибудь будет думать головой? — нет, конечно, нет.       Я шагала по улицам. Где-то в кустах у ближайшего подъезда я заметила рыжего и на удивление толстого кота, словно домашнего. По привычке улыбнулась уголками губ — всегда мечтала о кошке, но из домашних питомцев у меня были только рыбки, мама, как и многое остальное, не разрешала.       Услышав еле заметный едкий запах, я подняла голову, замерев. На третьем этаже на своём балконе стоял Артём. В ушах наушники, на себе одета большая тёмная толстовка, одна рука спрятана в рукаве, а вторая, как и следовало ожидать, держала сигарету. Волосы у него были распущены, красиво распласталась по плечам. Мне так захотелось запустить в них руку, но я просто стояла где-то внизу.       Надо позвать. Надо позвать. Надо окликнуть. Но я просто смотрю, и ищу где-то внутри у себя эти силы. Должна. Я ведь так кричала о них в разговоре с кролем, неужели я всё делаю только на словах? — Нет. Я не такая.       Молчун смотрит куда-то вдаль. В темное небо, рассматривая звезды, и о чем-то думая. Не было той улыбки, только серьёзность. Прямо как раньше. Действительно Молчун.       Я повела глазами к ближайшему окну от балкона справа, и заметила там, кажется силуэт отца. Пригляделась, и ничего не почувствовала. Год назад я бы обрадовалась, увидев его, а еще месяц, ну или два, боль. А сейчас просто смотрела на то, как он открывает форточку, и отходит куда-то в глубь комнаты.       Кажется, я стала взрослой. Не на словах, не потому что живу одна, или стала самостоятельной, а потому что поняла так много вещей. Стояла в темноте, и я была другой. Не такой, как в день, когда была последний раз здесь.       Я снова глянула на Артёма, и сжав пальцы вокруг ручек пакета, позвала:       — Артём!       Он не услышал. Логично, в наушниках. Я крикнула чуть громче:       — Артём!       Он нахмурился и снял один наушник, оглянулся назад, видимо, подумал, что зовет кто-то из семьи. Потом повернулся обратно. И глянул вниз. Увидел меня, и поднял одну бровь. Он выглядел холодно, и этот холод до боли резал сердце.       — Покажи мне, если любишь меня, пожалуйста, — прошептала я одними губами.       Молчун выглядел так недовольно, словно я стояла не под его окном, а вломилась в его комнату, при этом взломав входную дверь, и обокрав Светлану       — Артемий, слушай…       Я не договорила: все мои слова прервал только один жест Артёма. Он показал мне два средних пальца, и затушив сигарету, развернулся ко мне спиной, и закрыв дверь на балкон, пошел к себе в комнату. Неужели он не выйдет?       Что-то внутри обрывалось, как нитки жизни. Нет-нет-нет, я не могу потерять этого человека.       Из подъезда вышел какой-то мужчина, и это было моим шансом. Я прошмыгнула за дверь подъезда. Теперь я могла хоть как-то попытаться поговорить с Артёмом.       Я шагала по ступенькам, и с каждым шагом была всё увереннее в себе, и в том, что я не отступлю. Не уйду просто так. Если я уж решила унижаться — то буду унижаться до последнего. Буду лежать в грязи, истекать кровью, но стоять на коленях перед Артёмом просто чтобы сказать ему наконец самые главные три слова в нашей жизни. Даже если после этого он пошлет меня, и мне придется исчезнуть из его жизни навсегда.       Я шла по нужному этажу. Это место для меня всегда было местом обитания страхов, боли, дьявола. «Замечательное» убежище для того, чтобы сказать правду.       Я подошла к двери. И постучала. За дверью слышались какие-то разговоры, и спустя пару секунд, — о чудо, — мне открыли. Но ту же чудо превратилось в печальную обыденность. Открыл не Артём. А Андрей. Он стоял передо мной, одновременно и родной, но уже чужой. Человек, который раньше мне был нужен, но теперь я переросла период, когда дочка будет хвататься за право иметь отца.       — Алина? — нахмурился он.       — Привет, пап.       — Что-то случилось?       — Нет, я к Артёму.       Папа тихо усмехнулся. Я не ждала от него ничего, главное, чтобы физически не угрожал. Остальное уже не важно. Уже ничего неважно.       — Щас позовём, — кивнул он, и отошёл на шаг назад, — Ты хоть проходи, чай попьем.       Забавно, и как я буду говорить Артёму о любви и извиняться за чашкой чая в присутствии мачехи, которая в принципе была против этих отношений до того, что смогла опуститься до такого состояния, что воткнула мне в плечо нож; и с отцом, с которым мы перестали общаться на грустной ноте, и который тоже запрещал общаться с Артёмом?       — Спасибо, — я всё-таки зашла в квартиру, — Обойдусь. Позови Артёма.       — А с отцом и сестрой даже пообщаться не хочешь? — спросил папа с усмешкой.       — Нет, — хмыкнула я в ответ.       — Пошли пить чай, обувь снимай, — все равно настаивал папа.       Я даже и не знала как реагировать на то, что они с Светланой на пару заразились каким-то психическим заболеванием, раз решили со мной общаться.       — У меня планы.       — Сместишь на десять минут, ничего страшного.       И папа был настолько настойчив, что я почему-то всё-таки сдалась и кивнула. Это все было странно, но понимала, что мне, скорее всего, ничего не грозит. Папа не опустится еще ниже.       Сняв кроссовки, и поставив пакет на пол, я прошла по коридору вперед.       Папа шёл чуть впереди. Он завернул на кухню. Там с Риткой сидела Светлана, и я невольно улыбнулась, заметив, как дети быстро растут. Рита улыбнулась мне в ответ, и помахала маленькой пухлой ручкой.       — Привет, Риточка, — я потискала ее за щеку, и отметила какую-то схожесть этого дьяволенка с хомяком.       — Ой, Алиночка, привет, — послышался голос Светланы, и я поморщилась, — Ты к кому?       — Давайте без всяких Алиночек, я не ребенок, — я села за первый попавшийся стул, — Это во-первых. А во-вторых, к Артёму, можете его позвать?       — И чай пить, — вставил папа свои пять копеек.       Удивительно, но он не начал меня нравоучить, что со взрослыми так не разговаривают.       — Как хочешь, — Светлана вчтала, и открыв шкаф, достала от туда кружки.