Глава 4

      Тем же вечером я тут же поделилась с Серёжей своим восторгом от Леры — и тем, что Скелет на самом деле не такой уж и грозный тип, каким пытался казаться.              — Ну ты даёшь, конечно, — в трубке прозвучал знакомый хрипловатый голос. — Я уж думал, ты там уже в их шайке: сиги, панки, байки про унитазы. Осталось только пирсинг в бровь — и всё, прощай, моя отличница.              Я хихикнула, лёжа в темноте под одеялом, прижав телефон к щеке. Он помолчал пару секунд, а потом тихо добавил:              — Но если честно… я рад. Серьёзно. Ты наконец звучишь нормально. А не просто ждёшь выходных, когда я приеду.              «Он знает. Всегда знает, когда мне хреново и когда уже чуть лучше».              — А эта Лера… вроде ничего такая, — продолжил Серёжа. — Только чувствую, при встрече она скажет, что я похож на девчонку из «Ранеток» и пошлёт меня за шавермой. Ты там меня прикроешь, если что?              — Конечно, — улыбнулась я. — Ты у меня в группе поддержки.              — Отлично, — рассмеялся он. — А то без саппорта я быстро лягу.              Я засмеялась вместе с ним.              — Как у тебя дела в техникуме?              — Да скукотища, — вздохнул он. — Нас гоняют, как мешки с картошкой. Ни компа, ни практики — только дядька с усами, который читает технику безопасности. Рассказывал тут, как в прошлые выходные сломал модем об стену.              Я фыркнула.              — А на работе?              — Там стабильно. Бабушки, тарифы, угрозы. Сегодня одна сказала, что если я позвоню ещё раз, напишет Путину. Я ей удачи пожелал.              Мы оба рассмеялись. Потом повисла короткая пауза.              — Всё равно скучаю, — вдруг сказал он. — Даже если ты теперь тусишь с этими своими «домашними психопатами».              — Серёж… — прошептала я.              — Я не ревную, — сразу добавил он. — Просто скучаю. Как дурак. Всё ещё считаю дни.              — Осталось два дня, — напомнила я, сжимая телефон сильнее.              — Знаю. И приеду. И всё. Никто тебя больше не перехватит. Ни Скелет, ни его рыжая.              Я усмехнулась, но внутри всё зажглось — как костёр на морозе.              — Доброй ночи, Оль. Спи. Два дня — и я у тебя.              — Обещаешь?              — Клянусь мизинцем, — устало сказал он. — Спи, мась.              И сбросил первым — как всегда.              А ночью Серёжа мне приснился.              Яркий, насыщенный, почти осязаемый сон, от которого всё внутри пылало, а внизу живота — приятное, волнующее тепло. Я инстинктивно сжала бёдра, словно хотела удержать это ощущение подольше.              Проснулась с рассветом, раскрасневшаяся и чуть влажная от жара, и, уставившись в потолок, только и подумала: «Снись мне почаще. Хоть так мы можем быть вместе».              

***

             Следующие два дня я почти официально исполняла роль репетитора у Скелета. Перед каждым уроком он кидал на парту свои кривые попытки домашки, и мы вместе что-то переписывали, считали, исправляли. Он по-прежнему молчал, изредка бросая колкие замечания в мой адрес. Особенно когда я слишком увлекалась объяснением и превращалась в лектора с указкой.              Но я удивлялась самой себе. Мне внезапно даже нравилось учиться. Это было непривычно. В гимназии учеба была сродни выживанию — бессонные ночи, километры конспектов, постоянная тревога и носовые кровотечения от перегрузки. А тут… всё оказалось вовсе не таким страшным, как рассказывала Таня. Всё было как будто легче. Учителя — живые люди, а не гоблины из мира страданий, задавали не тонны, а по-человечески. Да и весь материал я уже знала. Чувствовала себя Шерлоком Холмсом в мире, где все только открыли, что Земля круглая. И, признаться, это немного льстило.              Но больше всего меня поражало, что Скелет — это ходячее отрицание школьной системы — действительно начал что-то делать. Пусть неохотно, пусть с выражением вечного страдальца на лице, но делал. И что бы он там себе не думал — в этом была моя заслуга. Я даже начала чувствовать гордость. Почти материнскую. Если бы у матерей была потребность пинать своих детей под зад, чтобы они открыли учебник.              Иногда, когда я хвалила его за правильно решённую задачу или за аккуратное оформление, у него на лице — страшно сказать — появлялся румянец. Прямо на этой мертвецки бледной коже, где, казалось, кровь уже лет десять как не циркулирует.              — Молодец, — сказала я после очередного успешно решённого задания. — Всё правильно.              Он буркнул, не поднимая глаз:              — Угу. Запиши это в свой дневник достижений: «Разморозила Рыбу».              Я рассмеялась и, наклонившись к нему, прошептала с наигранной серьёзностью:              — Уже записала. Следующий пункт — научить его улыбаться чаще одного раза в неделю.              Он приподнял бровь и покосился на меня:              — Ну, на это у тебя уйдёт год. Или вся жизнь.              — Значит, будет, чем заняться, — пожала я плечами, всё ещё улыбаясь.              И в этот момент он снова отвёл взгляд. А я заметила — на щеках всё ещё играл этот самый, предательский румянец.              — Саш, — робко позвала его.              До конца перемены оставалось не больше пяти минут — слишком мало, чтобы сбежать, но вполне достаточно, чтобы двинуть кому-нибудь в живот. Надеялась, что он выберет не меня.              Миронов медленно повернул голову. В его взгляде промелькнуло что-то новое — не раздражение, не усталость, а… лёгкая заинтересованность?              — А ты уже думал, куда хочешь поступать? Ну или... куда тебя дедушка хочет отправить? — неловко спросила я, теребя подол юбки под партой.              Скелет пожал плечами и опустил глаза:              — Да хоть куда-нибудь. Главное — ЕГЭ сдать. Хоть на минималку.              Я задумалась, а потом, собравшись с духом, наклонилась ближе к его лицу, и широко улыбнулась, пытаясь передать ему свою веру, которой, честно говоря, у меня у самой едва хватало:              — С моей помощью ты точно наберёшь больше, чем «хоть куда-нибудь». И, возможно, даже не загремишь в армию после одиннадцатого.              Он уставился на меня своими голубыми, как июльское небо, глазами — с таким выражением, будто я только что предложила ему билет на Марс. А потом… покраснел. До такой степени, что я уже прикидывала, не стоит ли вызывать МЧС. Или хотя бы медсестру. Я прыснула от смеха, прикрывая рот рукой:              — Кажется, лёд треснул, — прошептала.              Скелет среагировал моментально: резко отвернулся и натянул на голову капюшон от худи. Лицо его полностью исчезло из поля зрения.              — Ты больная, — буркнул он.              В этот момент по коридору протрубил звонок.              — Может быть, — пожала плечами. — Просто мне нравится помогать людям. Это лечит мою хронически заниженную самооценку.              Он не ответил. Возможно, молился, чтобы я замолчала. А может — просто не знал, что сказать.              Через пару минут урок биологии потонул в болоте терминов об органических веществах. Учительница бубнила про белки, жиры и углеводы с таким энтузиазмом, будто мы на панихиде по молекуле глюкозы. Где-то к середине темы я уже откровенно клевала носом и мечтала, чтобы в состав клетки входил кофе. Желательно с ванилью.              Со звонком очнулась, вынырнув из биологического небытия, и с облегчением вспомнила, что это конец недели. В гимназии суббота была полноценным учебным днём, а тут пятница — слава всем богам! — означала настоящие выходные. И это радовало почти так же, как приближающийся приезд Серёжи.              Он тоже не учился по субботам, да и в колл-центре у него был выходной. Правда, остаться с ночёвкой не мог — в воскресенье надо было вставать на работу, да и мои родители, особенно папа, были бы не в восторге. Они уже давно списали Серёжу со счетов. Отец вообще мечтал, что я брошу своего парня и переключусь на кого-то посолиднее — например, сына какого-нибудь его бизнес-партнёра. Или сразу на богатого дядьку с квартирой, машиной и желанием завести четырёх детей и собаку.              «Ага, держи карман шире».              Из этих «радужных» перспектив семейной жизни меня выдернул голос Миронова. Мы шли по коридору к выходу, и он внезапно спросил:              — Пойдёшь гулять?              Я обернулась и посмотрела на него. Ни тени эмоций, ни просьбы, ни ожидания — просто фраза, брошенная в пространство. Удивительно, как у него получалось даже приглашение выдать с таким выражением лица, будто он предлагал вынести мусор.              — Опять Лера позвала? — хмыкнула я.              — Ага, — буркнул он.              — Сигареты закончились?              — И не только. Говорит, хочет тебе одно место показать.              Я приподняла бровь. Звучало одновременно и интригующе, и тревожно.              Мы вышли на улицу, где ветер разносил жёлтые листья по асфальту, и даже серые панельки на фоне яркой листвы выглядели как декорации к какому-нибудь сентиментальному фильму.              — Какое место? — спросила я.              Миронов хмыкнул, как всегда, без конкретики, но с оттенком загадочности.              — Увидишь.              — Вот это уровень секретности, — фыркнула я.              — Это только вечером. В шесть. А сейчас мне работать надо.              Я уставилась на него:              — Ты работаешь?              — Ага. Газеты разношу.              — Газеты? Ты серьёзно?              Он кивнул.              — Можешь идти домой, потом встретимся. Или... — почесал висок и, не глядя на меня, добавил, — если уж ты у нас Мать Тереза, можешь помочь.              Я задумалась. С одной стороны — диван, сериал, Варкрафт. С другой — лёгкая физнагрузка, сомнительная компания и возможность почувствовать себя нужной. Миронов явно уловил моё молчание и тут же пошёл в атаку:              — Я тебе с получки отдам. За труды.              Я тихо рассмеялась.              — Сколько?              — Пять соток.              Приподняла подбородок.              «Щедро для парня, у которого из еды за неделю — только дым сигарет».              — Ладно, — кивнула я. — Но это не надолго, да?              — До заката успеем.              — Только мне надо сумку домой занести.              — Да бросишь у меня.              Я пожала плечами.              — Ну окей. Пошли, Газетный магнат.              Мы двинулись к его дому — в полной, торжественной, неловкой тишине. Миронов закурил, очевидно, чтобы хоть как-то занять себя, а заодно и дать понять, что разговор с ним — это как клуб «по интересам»: вступаешь по желанию, но надеяться на болтливого собеседника не стоит. Я была на сто процентов уверена, что первым он говорить не начнёт. А поскольку перспектива сгореть от неловкости посреди тротуара меня не вдохновляла, я решилась взять инициативу в свои руки.              — А ты далеко живёшь? — начала я самым банальным способом.              — Рядом. Пять минут от школы, — буркнул он сквозь дым.              Я кивнула, наивно полагая, что он мог бы, например, спросить где живу я, или хотя бы сделать вежливый вид, что ему интересно. Но нет.              «Вежливость — явно не его внутренняя прошивка. Ну ла-а-адно».              — А давно работаешь? — не сдавалась я, чувствуя себя немного следователем, а не девочкой, которая просто решила составить компанию.              — С лета, — опять короткий ответ.              — Родители заставили? — хмыкнула я, уже внутренне извиняясь за свою навязчивость.              — Ага. Батя. Чтобы я всё лето не проёбывал с пацанами, а хоть чем-то полезным занимался.              — Ого. Жёстко. А я ни разу не работала.              — Да я вообще с четырнадцати подрабатываю, — почесал затылок, глядя вперёд. — Раньше только летом, а сейчас решил не бросать. Тут графика нет, газеты хоть утром разноси, хоть ночью.              — А зачем тебе? — искоса на него посмотрела. — Ну, типа… зачем работать?              — Родоки деньги перестали давать. Вот и приходится. Чтобы хотя бы на сиги хватало.              — А кем работал до этого?              — Машины мыл на мойке, — он скривился. — А в прошлом году вообще листовки раздавал.              Я кивнула и выдохнула. Допрос, казалось, закончен. А когда Саша свернул к одному из домов, я немного обрадовалась: «Скоро будет перерыв на что-нибудь менее социально неловкое».              Его квартира оказалась на первом этаже пятиэтажки. Как только мы вошли в подъезд и автоматический свет щёлкнул над головой от наших шагов, Миронов бросил:              — Ты только не пугайся, — и полез за ключами.              — Чего именно мне бояться? — нахмурилась я, уже ощущая подвох.              Он открыл дверь, и у меня натурально отвисла челюсть. В прихожей стояли... не просто газеты. Это были горы газет. Целые скальные хребты из стопок, упиравшихся почти в потолок.              — Это не всё разносить, — пробормотал Скелет, перешагивая через одну из куч. — Сегодня утром просто подвезли. Это на все выходные по району. Примерно триста подъездов. Херня.              — А-а… — только и выдавила я, начиная жалеть, что не осталась дома с чаёчком и сериалом.              — Пошли, — кивнул он.              Мы с трудом протиснулись сквозь газетные дебри, разулись на крошечном островке свободы у шкафа и направились в кухню. По пути я заметила винтовую лестницу, ведущую куда-то вниз.              — У тебя что, двухэтажная квартира? — обалдела я, не скрывая удивления.              — Ага, — отозвался Миронов так буднично, будто я спросила, есть ли у него ложки.              Мы вошли в кухню, размером примерно с мою гостиную, и я чуть не врезалась в стол. Он стоял в одиночестве, без стульев, заваленный бумагами, пакетами, коробками и чем-то, что, возможно, когда-то было ужином.              На полу — плитка с разводами, в углу — четыре пустые миски, выстроенные в ряд. У дальней стены — кухонный гарнитур, а рядом с ним — двустворчатый холодильник цвета «желток после катастрофы», украшенный подтёками, как шрамами.              Над плитой висела вытяжка, облепленная чем-то подозрительно коричневым, а в раковине росла гора посуды, напоминающая памятник «Хозяйка вышла и не вернулась».              Короче говоря, женской руки здесь явно не было. Либо она была, но отказалась трогать эту зону отчуждения.              — У тебя есть животные? — спросила я, оглядывая миски.              — Четыре кошки, — отозвался Миронов, открывая холодильник.              — Четыре? Ты с ума сошёл? Зачем столько?              — Мамка с улицы таскает. Жалко ей, — достал кастрюлю с чем-то непонятным.              «Ага. Женщина в доме всё-таки имеется. Просто она не хозяйка, а спасительница бездомных хвостов. Хоть какое-то равновесие во вселенной».              И тут на кухню влетел весь пушистый отряд. Четыре кошки принялись вопить и тереться о тощие ноги Скелета. Казалось, он — их Бог. Особенно в момент, когда он поднял крышку от кастрюли.              — Знакомься, — сказал он, громче обычного, перекрикивая пушистый хор. — Чёрная — Нефть, коричневая — Виски, рыжий — Мёд, белая — Милка.              Я прыснула от смеха:              — Они же кошки, а не коктейль-бар.              Не видела его лица, но хотелось надеяться, что он хотя бы внутренне ухмыльнулся.              — Мамка так назвала, — безразлично ответил он, ковыряясь в кастрюле.              — А чем ты их кормишь? — спросила я, забираясь на один-единственный высокий стул у барной стойки, больше подходящий великану.              — Кашей.              Я приподняла бровь, но он уже опередил мой вопрос, с чем связан такой необычный выбор еды для кошек:              — Если бы покупали корм, сами бы уже на улице жили. Пусть жрут, что дают. Каша тоже еда.              В голове не укладывалось, как в такой квартире могло не хватать денег на «Вискас», но лезть в финансовые дебри семьи Мироновых мне точно не хотелось. По крайней мере пока.              — А у тебя есть животные? — вдруг спросил он.              — Был пёс, — кивнула я.              — Был?              — Ну… в смысле, он не умер, — я поспешно замахала руками. — Просто перед переездом родители отдали его бабушке с дедушкой в деревню. Сейчас он там живёт, наслаждается жизнью.              Миронов хмыкнул, но больше ничего не сказал.              Когда еда была роздана, кошки притихли, дружно припав к мискам. Наступила относительная тишина, нарушаемая лишь деликатным причмокиванием.              — Погнали в мою комнату, — бросил Скелет и, не оборачиваясь, пошёл вперёд.              Я неуверенно потопала за ним. Всё вокруг казалось немного чужим и слишком личным, будто я вторгалась не просто в чью-то квартиру, а прямо в чёрную коробку с надписью «не лезь, убьёт». Но он сам меня позвал. Не молча, не сквозь зубы, а почти добровольно — и это, пожалуй, больше всего сбивало с толку.              Мы начали спуск по крутой винтовой лестнице. Внизу царил полумрак, и мне пришлось нащупывать ступени, держась за перила двумя руками и молясь, чтобы не навернуться кубарем вниз со всей своей благородной душой и сумкой. Скелет уверенно шёл впереди, минуя коридор и несколько комнат — квартира оказалась не просто огромной, а какой-то внезапной Нарнией с советской планировкой.              В коридоре было светлее — за счёт окон, выходящих прямо во двор. Все настежь открыты. Я на секунду даже притормозила, глядя на них: низкие подоконники — ногу перекинул, и ты уже снаружи, на траве.              За нами вдруг сорвалась одна из кошек. Легко запрыгнула на подоконник — и тут же исчезла за окном, мягко приземлившись во двор и побежав по своим делам.              «Ничего себе…»              Машинально глянула на Сашу — он прекрасно всё это видел, но ничего не сказал, даже не обернулся, просто шёл дальше, будто так и должно быть. И почему-то стало неловко спрашивать.              Когда мы добрались до его комнаты, я не удержалась и хмыкнула. Это был настоящий музей детства.              На полу — потрёпанный зелёный ковёр с рисунком железной дороги, человечками, машинками и домиками. На односпальной кровати — бортики, украшенные облезлыми наклейками «Могучих рейнджеров». Они были такими изношенными, что, казалось, сами держались за эту кровать, не желая быть отодранными от памяти детства.              Вдоль стены — старые полки, усыпанные фигурками, пыльными книжками и каким-то странным наследием времён, когда фраза «не трогай — это моё» звучала особенно важно. Всё это, было покрыто толстым слоем пыли, словно стояло под охраной древнего проклятия «не вытирать».              А вот угол с компьютером — это уже нечто. Под столом — настоящий полигон. Обёртки, фантики, пустые банки от энергетиков, носки (возможно, живые) и целый змеиный клубок из проводов.              У Серёжи тоже бывал бардак, но у Скелета — это видимо был стиль жизни. Постапокалипсис, подписанный фамилией Миронов.              — Это твоя берлога? — осторожно спросила я, глядя на него и даже пытаясь улыбнуться, когда он сбрасывал с плеч рюкзак.              — Ага, — отозвался он, не поднимая глаз и не снимая капюшон. — Родоки сделали тут ремонт, когда мне было лет шесть… И всё. С тех пор никто ничего не трогал, — сунул телефон в карман джинсов. — Кидай сумку на кровать. И пошли уже отсюда.              Я послушалась, хотя не до конца понимала, почему он так спешил покинуть дом. То ли газеты жгли ему шею, как у Гарри Поттера ожерелье с крестражем, то ли он просто стеснялся бардака. Хотя если бы правда было стыдно, вряд ли он вообще пригласил бы меня в своё святое святых. Или… наоборот. Может, именно так он и решил: пусть увидит всё как есть — и либо сбежит, либо привыкнет. Тест на прочность, так сказать.              Мы поднялись обратно на второй этаж. Миронов без лишних слов достал откуда-то ту самую тележку, что я обычно видела у боевых бабулек на рынке, и начал грузить в неё четыре увесистых стопки сцепленных газет. С таким хрустом и скоростью, будто это были вовсе не газеты, а тетрадки с его контрольными — пустые, естественно.              — А это тебе, — буркнул он и сунул мне в руки небольшую пачку разноцветных бумажек.              Я глянула: мелкая, глянцевая, бесячая реклама.              — Будешь раскладывать, — добавил он.              Я кивнула, ещё не совсем осознав, что только что превратилась в распространителя флаеров. Моя внутренняя «Мать Тереза» всхлипнула, но молчала.              А вот дальше началась магия: Скелет, местный призрак из подворотни, с неожиданной лёгкостью взвалил себе на плечо ещё одну тяжеленную связку газет. Я едва не присвистнула. Это было как если бы тонкая ветка вдруг выдержала трёх ворон одновременно. Казалось бы — кожа да кости, а тащил, как грузчик на овощебазе.              Схватив тележку, он без лишних слов распахнул дверь, и мы вышли на улицу, словно два героя народного фольклора: один — несущий правду в массы, другой — раскладывающий скидки на установку пластиковых окон.              Молча стали бродить по подъездам района. У Миронова в руках была такая связка ключей, что впору было усомниться: может, он не газеты разносил, а ночами работал Призраком Оперы. Ключи звенели при каждом шаге, и всё это выглядело так, будто у него был доступ ко всем тайнам района.              Я медленно, почти медитативно, раскладывала рекламные бумажки в почтовые ящики, а он летал по подъездам с газетами. Каждый раз мы начинали с разных концов подъезда, чтобы не мешать друг другу, но где-то посередине обязательно встречались. Пару раз неловко врезались. Скелет молча подбирал мои рассыпавшиеся листовки и возвращал — без слов и даже тени эмоций.              Прошёл час. И тишина, ставшая уже удушающе плотной, начала медленно снимать с меня весь запас энтузиазма. Я надеялась, что мы хоть чуть-чуть пообщаемся. Ну, хоть словом перекинемся, кроме «в этот подъезд», «открывай дверь» и «клади сюда». Но нет. Миронов был настолько замкнут, что даже «Рыба» уже казалась слишком разговорчивым прозвищем. Он был как камень — тихий, упёртый, и максимально мёртвый.              Мне хотелось бросить всё к чёрту и пойти домой. У меня ныло всё: руки, ноги, даже душа. Но я упорно продолжала класть эти дурацкие бумажки, поглядывая на время каждые три минуты, словно от этого часы могли пойти быстрее. Была только половина пятого. А до «свободы» оставалось ещё полтора часа.              «Чудесно».              Я ведь, по сути, абсолютно была не обязана помогать этому молчаливому гаду. Никто меня за руку не тянул. Но моя внутренняя Мать Тереза, видимо, решила, что раз уж я взялась спасать заблудшие души, то начинать нужно с самого тёмного подвала ада, то есть с Миронова. Да и… если уж быть до конца честной, мне просто хотелось снова увидеть Леру. С её цепями, сигаретами и харизмой рок-звезды.              Когда мы в очередной раз вернулись к нему домой, и я волочила за собой очередную пачку рекламных флаеров, мне казалось, что я стала бумажной частью этого дома. Но тут Скелет, наконец, выдал нечто человеческое. Видимо, почувствовал, как с каждой секундой я приближалась к тому, чтобы выкинуть рекламу и просто сесть на землю.              — Устала? — спросил он, бросив на меня быстрый взгляд, заметив, видимо, мой восьмой тяжёлый вздох за последние пять минут.              — Ага, — буркнула я, даже не скрываясь.              Он замолчал, и я уже мысленно представила, как он снова погружается в свою холодную тишину. Но вдруг он, на удивление мягко, сказал:              — Давай, последняя ходка. А потом домой, что-нибудь пожрём.              Я подняла глаза, в которых зажглись искры надежды:              — Звучит отлично.              Он хмыкнул и добавил:              — А то ты ещё немного — и самовыпадешь из почтового ящика, как рекламная листовка.              Я прыснула от смеха, и в животе немного отпустило.              «Ну вот. Кажется, ледник имени Миронова дал ещё одну трещину».              Даже последние листовки раскладывала с куда большим энтузиазмом, чем в начале. Ведь перспектива хотя бы что-то поесть за весь голодный день казалась почти светом в конце тоннеля.              Когда мы уже возвращались к дому Миронова, довольные тем, что это была последняя ходка, он вдруг обронил фразу, которая заставила меня почувствовать, как будто кто-то аккуратно пнул меня под рёбра за мой эгоизм:              — Этот фонтан, — махнул рукой на старый бетонный круг с облупленной плиткой, мимо которого мы прошли, наверное, раз двадцать, — мой батя построил.              — Серьёзно? — удивилась я, присматриваясь к позабытому архитектурному унынию. — Когда? Он что, инженер?              Скелет хмыкнул, определённо развеселившись моим внезапным интересом.              — Лет пятнадцать назад. Когда у него с баблом в его строительной компании всё ок было. Тогда они и квартиру тут купили. Бабки тогда были — хоть жопой жуй.              Я хотела спросить, что же пошло не так: почему у его родителей, чёрт побери, не было денег на корм кошкам, почему в доме царил бардак, почему его комната выглядела, как детская для пятилетки, почему он не ел в столовке, как все нормальные школьники и зачем вообще шестнадцатилетнему пацану работать… Но сдержалась. Это было не моё дело, и он явно не был готов отвечать.              Когда мы вошли в квартиру, я почти счастливо рухнула на барный стул, свесив ноющие ноги. Миронов молча ушёл и через минуту вернулся с другим стулом.              Я надеялась, что после всей этой марафонской разноски меня ждёт хоть что-то съедобное… Но, как только он открыл холодильник, все мои надежды умерли мучительной смертью. Внутри, кроме каши для кошек, — пустота и одиночество. Я попыталась не показывать разочарования, но мой желудок сдал меня с потрохами, громко заурчав.              Скелет будто ничего не заметил (или сделал вид, что не заметил?), резко захлопнул холодильник и полез в ящик. Оттуда он извлёк две пачки «Доширака», швырнул их на стол и включил чайник.              — Серьёзно? — я прыснула от смеха. — Это ты называешь ужином?              — Чем богаты, тем и рады, — буркнул он, и мне стало немного стыдно за свои шутки.              Я вздохнула, распечатывая одну из пачек:              — Я буду с курицей.              — А я и не предлагал тебе с говядиной. От неё у тебя потом будет очко гореть на толчке, — абсолютно серьёзно сказал он.              Я рассмеялась в голос — так, что сама удивилась. Наверное, впервые за весь день. Но Миронов даже не хмыкнул. Стоял, прислонившись к шкафу, сложив руки на груди, ждал, пока я успокоюсь. А потом, когда смех схлынул, тихо добавил:              — У нас в семье готовит только дед. Только сейчас он в больнице.              Моя улыбка тут же стёрлась с лица. Слова повисли в воздухе, как ком.              — Я надеюсь, ничего серьёзного?              Он покачал головой:              — Сейчас уже нет. Планово лежит. В понедельник выпишут. А вот весной… — замолчал на пару секунд. — У него инфаркт был. После этого дед к нам переехал.              Я выдохнула, чувствуя, как внутри сжался узел.              — Саш… Мне очень жаль.              Он посмотрел прямо на меня и в этих выцветших, ледяных, привычно отстранённых глазах вдруг мелькнуло что-то странное.              Мне захотелось подойти, обнять его за плечи и просто постоять рядом. Но я знала — передо мной Миронов. Скелет. Парень, у которого все чувства под бронёй. И одно неловкое движение — и ты опять окажешься за его ледяной стеной.              А потом я вдруг вспомнила про Серёжу. И как по щелчку внутри всё сжалось. Он бы точно взбесился, узнай, что я таскала газеты со Скелетом, сидела у него на кухне, хотела обнять его, а теперь вот собиралась разделить с ним лапшу быстрого приготовления, как будто это свидание на минималках.              Мы же уже проходили это в девятом классе. Макс, гитара, поездки по вечерам в его машине и куча вранья. Мы с Серёжей тогда почти расстались — неделю не разговаривали. Но он всё простил, просто потому что любил меня.              А теперь я снова сидела с другим парнем и снова чувствовала, что влезала во что-то неправильное.              «Ну почему я такая? Слишком добрая, слишком благородная… мать его».              — Оль, забей, — вдруг сказал Миронов. — Всё нормально. Я не нуждаюсь в твоей жалости, — добавил он с привычной грубостью, пока поворачивался к чайнику.              Вот он, весь Скелет — колючий, упрямый, с кирпичной стеной вместо сердца. И этим он бесил меня до скрежета зубов. Поэтому я просто огляделась, заметила на барной стойке старую карамельку, схватила её и, не раздумывая, запустила ему прямо в затылок. Он вздрогнул и резко развернулся, сверля меня взглядом, холодным как лёд.              — Это ты Лере подражаешь, что ли?              Я склонила голову и прищурилась:              — Нет. Это я тебя воспитываю. За твой поганый характер.              Он усмехнулся, разлил кипяток по упаковкам лапши, накрыл крышками и сел напротив меня.              — Ага. Ещё скажи, что ты меня перевоспитать собралась. Как в этих фильмах, где злая девчонка дружит с безнадёжным засранцем и в конце у них любовь.              — Нет уж, — фыркнула я. — Мне своих сериалов в жизни хватает. Ты просто так бесишь, что меня аж распирает.              — Зато ты смеёшься со мной чаще, чем с остальными, — хмыкнул он, глядя куда-то в сторону.              Я прикусила губу. Вот этого не ожидала. Даже не потому, что это было правда. А потому что он, кажется, это заметил.              — Может, ты просто смешной, — выдала я, поднимая бровь.              — Или ты просто не такая, как все, — бросил без лишних эмоций.              Я уставилась на него, не зная, что сказать. Лапша медленно запаривалась между нами, а воздух будто стал немного теплее.              — Ну что, — откашлялся он, — хавать будем или ты, как настоящая благородная леди, ждёшь серебряных вилок?              Я рассмеялась, наклонилась к своей упаковке и взяла маленькую пластиковую вилку, прилагающуюся к лапше.              — От тебя не жду, — пробормотала я.              Скелет снова усмехнулся. Не злой усмешкой, а почти... человеческой.              — Ешь быстрее. Лера написала, что покажет тебе «место силы». Хотя зная её — это, скорее всего, старая остановка с граффити и мусорным баком.              — Главное, чтобы не склеп с твоими эмоциями, — подколола я его.              Миронов мотнул головой и хмыкнул.              Мы стали есть лапшу в почти уже уютной тишине, аккуратно дуя на неё, чтобы не обжечься. Рядом на подоконнике валялись пару кошек — тёплые, мурчащие комки, дремавшие под мягким осенним солнцем.              После ужина настоящих нищих студентов, мы выдвинулись из квартиры. Скелет сказал, что Лера уже ждёт нас в соседнем квартале.              Осень всё ещё медлила с холодами — улицы были залиты золотым светом закатного солнца, а воздух напоминал о лете.              На этот раз Степанова встретила нас в новом образе: два весёлых хвостика, рубашка будто с чужого плеча, болтающаяся на ветру, рваные джинсы на низкой талии, кеды и, конечно, сигарета в уголке губ.              — Привет, Оль, — сказала она и, не дожидаясь моей реакции, легко обняла за плечи, будто мы уже стали подругами.              Я немного опешила. В нос ударил микс из дыма и крепких, вызывающих духов — резких запахов, которые идеально подходили Лере.              — Так что за «место силы» такое? — спросила я с усмешкой, когда она отстранилась.              Лера фыркнула, затянулась в последний раз и щелчком отбросила бычок.              — Погнали, сама увидишь, — в её глазах мелькнул какой-то бесшабашный огонёк. — Сань, ты взял ключи?              — Ага. Хотя сначала не понял, что ты задумала, — хмыкнул он.              Я глянула на них обоих — та ещё парочка заговорщиков.              — У вас всё слишком таинственно. Я надеюсь, это не склад с трупами?              Степанова усмехнулась, перехватила меня за ладонь своей тонкой, крепкой рукой и повела куда-то во двор между домами. Я не сопротивлялась. Не знаю, почему. Просто шла рядом, держась за неё, как будто за что-то большее, чем просто ладонь. Доверилась ей так сильно, словно эта девчонка могла привести меня в какую-то сказку. И мы бы точно там остались.              Скелет достал из рюкзака связку ключей, с которой он, кажется, мог открыть любую дверь в этом районе. Мы зашли в один из высотных домов, не меньше двадцати этажей, и забрались в лифт. Лера с Мироновым о чём-то молчаливо переглядывались, перегоняя друг другу невидимые мысли. А я стояла между ними, растерянно улыбаясь, не понимая, что сейчас произойдёт.              — Куда вы меня тащите? — наконец не выдержала я.              — На крышу, — Лера расплылась в загадочной улыбке.              — На крышу? — я приподняла брови. — Они же обычно закрыты. У нас в доме, например, к техэтажу даже не подойти.              — В этом — нет, — Скелет глянул на меня с чуть призрачной усмешкой.              В груди защекотало от предвкушения.              — Саня нашёл это место летом, — пояснила Лера, пока лифт поднимался.              — Пока газеты разносил, заебался до смерти и пошёл искать, где бы отдышаться. А заодно случайно проверил техэтаж.              — Мы с ним тогда как раз «место силы» искали, — подмигнула Лера. — Ну, чтобы тусоваться и смотреть на город свысока.              Лифт со скрипом остановился. Мы вышли, поднялись по тёмной лестнице, лавируя между обломками штукатурки, мусором и чьими-то забытыми вещами. У массивной железной двери Степанова вдруг остановилась, обернулась ко мне и, улыбаясь, спросила:              — Готова увидеть самый красивый вид на свете?              Я кивнула, затаив дыхание. Внутри всё дрожало — от лёгкого страха, предвкушения и… доверия. Дверь со скрипом поддалась под напором Леры.              Сразу же нас окатило резким порывом тёплого речного ветра, а глаза ослепил яркий, почти медовый свет заходящего солнца. Мы вышли, перепрыгнув через высокий порог. Ветер мгновенно развеял мои светлые волосы, подхватил рыжие хвостики Леры, шевельнул капюшон худи Скелета.              Степанова тут же бросилась вперёд, к самому краю, закружилась с раскинутыми руками и закричала сквозь шум ветра:              — Оль, смотри, как красиво!              Я медленно подошла, почти на подгибающихся ногах — высота всё-таки внушала страх. Но вид… Вид был волшебный.              Закат накрывал Нижний Новгород, словно золотым пледом. Солнце низко висело над горизонтом, рассыпая лучи по всему небу, превращая облака в пылающие янтарные острова. Волга внизу тянулась широкой лентой и сверкала, как зеркало, в которое опускалось солнце. Город, обычно серый и угрюмый, вдруг ожил, вспыхнул красками — окна домов сияли, как маленькие костры, а крыши покрылись золотом.              Я не могла вымолвить ни слова. Просто стояла, щурясь от света и нахлынувших чувств, и смотрела, будто впервые увидела этот город. Все эти месяцы я жила в нём на автомате — и только сейчас, на этой крыше, что-то внутри меня включилось.              — Это… — выдохнула я. — Это очень красиво, Лер.              — Я знала, что тебе понравится, — мягко ответила она и встала рядом, обняв меня за плечи одной рукой.              — Ну так, столица закатов, вообще-то, — крикнул Миронов откуда-то сбоку.              Я обернулась. Он стоял чуть поодаль, руки в карманах, глаза прикрыты от ветра. Но на губах — редкая, почти невесомая улыбка. Улыбка не мрачного циника, а живого человека, в котором просто слишком много спрятано. Он тоже что-то чувствовал. Просто не хотел это показывать.              Мы сели втроём на широкий парапет, свесив ноги, и смотрели, как солнце медленно тонет в реке.              Этот день будто открыл мне глаза. На город, который я всё это время ненавидела — с его серыми панельками, ветром, шумом и чужими лицами. А теперь… теперь я словно влюбилась: в него, в это небо, в эту крышу и, может быть, даже в этот момент.              Лера включила трек «На заре» группы Альянс на телефоне и тихо, почти шёпотом, запела. Её голос совсем не вязался с рваными джинсами, цепями и сигаретами, но от этого был только сильнее. У меня побежали мурашки — не только от вечернего ветра, но и от чего-то гораздо глубже.              Когда солнце почти спряталось за горизонтом, в кармане джинсов завибрировал телефон, вернув меня обратно в реальность.                     Сергей [18:44]       Мась, ты дома?                     Сердце дрогнуло. Я бы хотела, чтобы Серёжа был рядом. Именно сейчас. Именно здесь. Чтобы мы смотрели на этот закат вместе. Чтобы он слышал, как пела Лера. Чтобы сидел рядом. Чтобы был частью этого момента.              Но его не было. Он был далеко. И, наверное, ждал, что я скоро вернусь домой. Чтобы мы снова залипли в игру, побродили по виртуальному лесу и полюбовались каким-нибудь пиксельным закатом. Но реальный закат был здесь. Сейчас. И я не могла не поделиться им.              Подняла телефон, сфотографировала последние золотые лучи, касающиеся крыш домов, и отправила Серёже.                     Ольга [18:47]       Хочу, чтобы ты это увидел                     А потом снова спрятала телефон и посмотрела на закат. Он всё ещё был с нами. Ещё чуть-чуть. И я не хотела, чтобы он уходил.              — Кому отправила? — с улыбкой поинтересовалась Лера.              — Парню, — чуть смутилась я, сама не зная, почему вдруг стало неловко. То ли потому, что мне хотелось, чтобы Серёжа сейчас был здесь, то ли потому, что ни Лера, ни Саша, кажется, ещё не знали, что я вообще с кем-то встречаюсь.              Степанова тут же метнула взгляд на Миронова, сидевшего немного позади меня. Я уже хотела обернуться на него, но Лера вдруг спросила, широко улыбнувшись:              — Как зовут? — в её глазах мелькнуло что-то между неожиданным любопытством и лёгким шоком.              — Серёжа. Он остался в моём родном городе. У нас типа… отношения на расстоянии.              — Типа? — она приподняла брови.              — Ну да. Он завтра, наконец, приедет. Мы уже две недели не виделись.              — Познакомишь? — оживилась ещё сильнее.              — Конечно, — усмехнулась я. — Я ему уже всё рассказала. И про вас. И про школу. И вообще про всё, что тут происходит.              — И что он говорит? — вдруг подал голос Миронов.              Я обернулась и, как всегда, наткнулась на его ледяной взгляд. Сейчас он был особенно холодным и прищуренным, то ли от ветра, то ли от чего-то другого непонятного мне. Скелет закурил — так, будто вообще не придавал значения происходящему.              — Да много чего, — ответила я, стараясь не отводить глаз. — В целом он рад, что я тут с кем-то общаюсь.              Миронов молча затянулся и выдохнул дым прямо мне в лицо. Я поморщилась, замахала рукой перед собой и отвернулась обратно к Лере.              — Мы можем завтра все вместе погулять, — предложила я, снова улыбнувшись ей.              Она с сожалением вздохнула и чуть опустила плечи.              — Блин, у меня завтра пары. Может, в другой раз, когда он снова приедет?              — Да, конечно, — кивнула я, стараясь не выдать разочарования.              — Тем более, вы давно не виделись. Вам точно нужно побыть вдвоём, — усмехнулась она и дружелюбно шлёпнула меня по плечу.              — Ага.              Неожиданно быстро докурив, Миронов затушил сигарету о парапет, встал и сказал таким холодным тоном, что стало не по себе, будто и не было всех тех дней, когда мы гуляли вместе и, несмотря на его угрюмость, даже иногда смеялись:              — Пошли отсюда, — и направился к выходу.              Я нахмурилась и взглянула на Леру.              — Что с ним? — тихо спросила.              Она только пожала плечами.              — Это же Миронов. Кто вообще знает, что у него в башке творится.              Я тяжело выдохнула, подхватив сумку.              «И вот снова — тот же круг: его молчание, резкость, отчуждённость. И в который раз он бесит меня до невозможности».              Но тут телефон завибрировал в кармане.       Сергей [18:54]       Красота       Даже не верится, что не фотошоп))       Я бы посмотрел на этот закат с тобой                     Я глянула на экран, и на душе стало чуть теплее.              А потом через минуту он добавил:                     Сергей [18:55]       Ты там с кем?