Глава 5

      — Лера и Скелет вытащили меня на крышу смотреть закат, — сказала я в трубку, когда шла домой по вечерней улице.              После того как солнце окончательно нырнуло за горизонт, эти двое, не прощаясь долго, разбрелись по домам. Я и не ждала, что кто-то предложит меня проводить. Просто набрала Серёже, чтобы не чувствовать себя совсем одинокой.              Не собиралась ничего утаивать: ни то, что помогала Скелету с домашкой, ни то, что таскалась с ним по району, разнося газеты, ни то, что сидела у него дома. И про крышу, конечно, тоже. Мне было важно быть с Серёжей честной. Потому что между нами всегда было безоговорочное доверие. Но даже с этим пониманием где-то внутри жила маленькая, назойливая тревога.              — А-а, вот оно что… — в голосе была усмешка, но мягкая. — Значит, теперь у тебя крыши и закаты. Ну всё, приеду с проверкой. Проверю, не стал ли Скелет романтичным.              Я расхохоталась, аж прохожий обернулся. А внутри вдруг стало спокойнее.              — С Лерой ладно, — продолжил Серёжа. — Ей я верю. А вот этого твоего философа держу под наблюдением.              — Он не философ, он дурак, Серёж — усмехнулась я.              — Разницы немного, — сказал он, и я почти услышала его улыбку.              Закусила губу, подбирая слова.              — Знаешь, он так плохо учится, и, кажется, даже не собирается что-то делать, чтобы поступить в универ.              — Пусть тогда пашет, — отозвался он, и в трубке что-то тихо хрустнуло — наверное, чипсы.              — Уже пашет. Газеты разносит.              Серёжа тихо фыркнул:              — Газеты? Серьёзно? Он что, Халк? Ты в курсе, сколько весит одна связка газет?              — Теперь в курсе, — хихикнула. — Я сегодня с ним ходила. Он предложил помочь. Сказал, что отдаст с зарплаты.              — Ага, — протянул он. — Щедрый парень.              — Я не буду брать с него деньги, — поспешила я. — Просто помогла.              — Знаю, — вздохнул он. — Ты же у меня святая.              Набралась смелости и продолжила, стараясь не думать, как это может прозвучать со стороны:              — Я так устала. Хоть я и раскладывала только листовки, но ноги до сих пор гудят, а пальцы просто ноют. А потом… — замялась, сделала глубокий вдох и выдохнула: — Мы ходили к нему домой. Ели лапшу.              Усмехнулась, вспоминая этот момент:              — У него, прикинь, двухэтажная квартира, но при этом такая грязь, будто там никто никогда не убирается. А в холодильнике — шаром покати. Он сказал, что у них дома готовит только дед, но сейчас он в больнице.              Выдохнула, давая себе пару секунд перед тем, как продолжить. Серёжа молчал, и я знала — просто даёт мне выговориться.              — А ещё у него четыре кошки, представляешь? И все с такими именами, будто он открывает бар, а не кормит животных: Нефть, Виски, Милка и Мёд.              В трубке раздался его хмык:              — Осталось только поставить стойку и продавать шоты.              Я улыбнулась.              — А потом Лера и Скелет потащили меня на крышу. Сказали, что это их «место силы». По факту — обычная многоэтажка, но вид… — на секунду замолчала, вспоминая. — Именно тот закат, что я тебе скинула. Хотела, чтобы ты его тоже увидел. Когда приедешь — пойдём туда вдвоём.              На другом конце послышалось тихое:              — Поднимемся. Только я буду смотреть не на закат, а на тебя.              Я прикрыла глаза. Сердце дёрнулось.              — Спасибо, — прошептала.              Он чуть громче выдохнул в трубку.              — Я с тобой, Оль. Даже если рядом какие-то философы с кошками. Всё равно с тобой. Поняла?              Я кивнула, хотя он не мог этого видеть.              — Поняла, — улыбнулась, глядя на тёмное небо над головой. — Ты же приедешь завтра?              — Конечно, — сразу ответил он. — Электричка в девять, в одиннадцать у тебя.              У меня защекотало внутри от этих слов. Я снова стала той девчонкой, которая бежит на вокзал, как на праздник.              Серёжа мягко добавил, но чуть жёстче, чем раньше:              — Только, давай, без всех. Хочу тебя себе. Хотя бы на день.              — Хорошо, — прошептала я, улыбаясь.              — Тогда считай, что это квест, — усмехнулся. — Я — финальный босс. Победишь — получишь награду.              — А какая награда? — спросила я, прищурившись.              — Обниму. Очень крепко.              Я хихикнула, чувствуя, как исчезает усталость.              — Тогда я точно победю.              — «Победю»… — передразнил он. — Всё, мась. Завтра встретимся.              — Спокойной ночи, Серёж.              — Спи, родная.              

***

             Я бежала по перрону Московского вокзала с дрожащими руками и с бешено колотящимся сердцем в груди.              Народ с электрички уже начал высыпаться — вялые, сонные, словно суббота не имела права быть такой ранней. Я встала на носочки, вглядываясь в поток лиц. И вдруг — всё внутри обрушилось.              Серёжа шёл в джинсовке, с рюкзаком на одном плече и лёгкой сутулостью, будто не парень семнадцати лет, а человек, переживший сто дорог. Глаза сразу нашли меня и всё остальное перестало существовать.              Я не помню, побежала ли я к нему или он ко мне. Всё случилось как-то само: шаги сократились, расстояние исчезло, и вдруг — его тёплые руки, запах парфюма и голос, который звучал не через динамик, а прямо в моё ухо:              — Привет, мась.              И я уже не улыбалась — просто вжалась в него, уткнулась носом в ворот его куртки, сжала ткань в пальцах, боялась, что сейчас он растает или уедет обратно.              Серёжа крепко обнял меня. Даже сильнее, чем я ожидала. Не как парень, а как человек, который выжил на автопилоте две недели, делая вид, что не сходит с ума.              — Я думала, буду нормально держаться, — пробормотала в его куртку. — Но нет, кажется, я сейчас развалюсь.              Он чуть усмехнулся, провёл ладонью по моей спине.              — Разваливайся. Со мной — можно.              Мы стояли прямо посреди перрона, и мне было плевать на всех: на поезд, на людей, которые проходили мимо и, может быть, криво косились. Это был наш момент. Первый настоящий момент «вживую» за эти две бесконечно долгие недели.              Вроде бы не так уж много времени прошло, но даже этого казалось слишком. Ведь раньше, до моего переезда, мы виделись каждый день, а теперь каждая встреча на вокзале была почти волшебной.              Я немного отстранилась, посмотрела на него, и не смогла не улыбнуться. Серёжа был такой же, но в то же время другой: чуть более уставший, чуть более взрослый, с каким-то новым оттенком в глазах — но всё такой же мой.              Он поднял руку, стёр слезу большим пальцем с моей щеки, как делал всегда.              — Эй, — тихо сказал, — Всё. Я приехал. Я тут. С тобой.              Я коротко всхлипнула и потянулась к нему — поцеловала, встав на носочки, чтобы дотянуться. А потом мы прижались лбами и оба молчали, просто дышали одним воздухом, пока вокруг суетились люди, гудели поезда, кто-то кричал за спиной «осторожно, двери закрываются».              Серёжа отстранился, полез в рюкзак, копаясь там пару секунд.              — Кстати, — вспомнил он. — Это тебе.              Протянул ладонь, а там лежали две жвачки «Love is...». Я моргнула, глядя на эти две дурацкие обёртки, и вдруг в горле защемило сильнее, чем от всех его слов. Пальцы дрожали, когда развернула одну из них. Внутри, между сладкой резинкой и бумажкой, лежал маленький вкладыш. На нём — рисунок девочки, сидящая у дороги, и подпись: «Любовь это... жить в надежде». Я сглотнула, чувствуя, как снова предательски подступают слёзы.              — Ну ты и попал, — выдохнула я, глядя на него сквозь улыбку.              Серёжа хмыкнул, чуть повёл плечом, будто это вообще не стоит внимания.              — Да случайно.              Я не выдержала и горько засмеялась сквозь мокрый нос, уткнувшись в его грудь.              — Пошли? — подняла голову.              — Пошли. Только кофе возьмём. А то я сюда доехал на чистом энтузиазме и одной печеньке.              Мы пошли вдоль платформы, не отпуская рук. Купили по стаканчику кофе в автомате у выхода с вокзала. Он был противно горячим и горьким, но нам было всё равно — главное, чтобы руки чем-то были заняты, а мысли не расползались от того, как сильно мы скучали.              Я смотрела, как Серёжа делает глоток и щурится, обжигаясь. Щёки у него чуть покраснели от утреннего холода. Он поймал мой взгляд и усмехнулся:              — Не смотри так. А то я думаю, что выгляжу, как бомж, только что вылезший из электрички.              — А ты не выглядишь, — усмехнулась я в ответ. — Ты у меня красивый бомж.              Он засмеялся, а я невольно подумала: «Как же мне хватало этого смеха. Простого обычного смеха. А не тухлого Скелета рядом, который даже улыбаться толком не умеет». С Серёжей всегда было так легко и весело, что я будто забыла об этом. И вот сейчас. В этот день вспомнила и была невероятно счастлива.              Снова взялась за его руку. Его пальцы были чуть шершавыми, крепкими и тёплыми. И вот так, держась за руки, мы пошли в метро.              На входе я потянулась за проездным, но Серёжа остановил мою руку:              — Эй. Даже не думай.              — Что?              — Я заплачу, — сказал он, будто само собой разумеющееся.              — Ах, да, — улыбнулась я.              — Уже забыла, что у нас свидание? — усмехнулся он, глядя в упор.              Я фыркнула и мы спустились вниз. Всё время смотрела на его родной до боли профиль. Он то и дело поворачивался ко мне и шептал:              — Ты вообще в курсе, как ты на меня смотришь?              — Никак, — фыркнула.              — Ага, — хмыкнул он. — Тогда скажи своему «никак», чтобы перестал жечь мне мозг.              Щёки вспыхнули мгновенно, и я опустила глаза, чувствуя, как внутри всё пульсирует от этого почти невинного флирта.              В поезде мы сели рядом, он прижал мою ладонь к себе, накрыл своей, потом посмотрел на меня и шепнул:              — Жаль, что у тебя родители дома.              Внизу живота всё резко заныло от сильного желания, которое невозможно было утолить. А потом сильнее прижалась к Серёже.              — Мне тоже жаль.              Он чуть наклонился и поцеловал меня в волосы.              — Честно, я уже устал разговаривать с тобой через грёбаный микрофон, — тихо сказал он, притянув меня ближе, когда вагон тронулся.              Я выдохнула, спрятав лицо у него на плече:              — Сегодня никаких микрофонов.              Он коротко хмыкнул и кивнул, обняв сильнее.              Когда поезд подъезжал к «Горьковской», я потянула Серёжу за руку и предложила пойти на Большую Покровскую улицу. На выходе из метро нам навстречу хлынул яркий осенний свет. День с каждой минутой становился всё теплее — небо голубое, ветер едва шевелил листья, и воздух пах солнцем и кофе из ларьков у дороги.              — Вот она, — улыбнулась я, раскинув руки, — великая и могучая Покровка.              — Вижу, — хмыкнул Серёжа. — Вон дед с баяном, а там парень в костюме медведя флексит под «Комбинацию»… Пахнет культурой.              Я захохотала и ткнула его локтем в бок:              — Это ты просто не разбираешься в высоком искусстве.              Мы медленно шли вдоль улицы, держась за руки. На одном из перекрёстков возле Театра драмы играли уличные музыканты — гитарист и девчонка с флейтой. Мелодия была лёгкая, почти воздушная, и вся улица вдруг стала казаться какой-то волшебной.              Серёжа остановился, наклонил голову, слушая.              — Красиво, — негромко сказал он.              Я прикрыла глаза и прижалась к его плечу щекой.              — Лера так хорошо поёт. У неё голос… я не знаю, как объяснить. Он не про технику — он про чувства. Как будто у неё внутри целый космос, и она через голос выпускает кусочек наружу.              Он чуть кивнул, не отпуская моей руки.              — Ты говоришь о ней так, будто влюбилась.              Я усмехнулась, не отводя взгляда от музыкантов.              Честно говоря, толком и не понимала, почему меня так сильно тянуло к Лере. Просто от неё веяло таким духом свободны и анархии. Она так неформально общалась, была такой дерзкой, сильной и классной, что это притягивало. Видимо, просто потому что во мне всего этого не было.              — Может, и влюбилась. Знаешь, если бы она дала концерт, я бы точно пошла.              — Возьмёшь меня с собой? — спросил Серёжа.              — А ты не будешь ревновать, если я буду кричать её имя?              — Буду, — ухмыльнулся. — Но буду громче.              Я рассмеялась и потянула его дальше:              — Пошли в книжный. Тут недалеко. Хочу, чтобы ты выбрал себе что-то на память.              — Как будто я уезжаю на Марс, — усмехнулся.              — Нет. Просто чтобы открыл — и вспомнил меня.              Он посмотрел на меня, чуть прищурился.              — Я тебя и без книжки помню. Каждый день. Даже когда сплю стоя.              Я улыбнулась и крепче сжала его ладонь.              Через пару минут мы оказались у входа в «Дирижабль» — любимый книжный местных студентов. Внутри пахло бумагой, полками, чем-то старым и уютным. Мы бродили между стеллажами, почти не разговаривая.              — Смотри, «Пикник на обочине», — шепнула я, взяв книгу в руки и прочитав обложку. — Тут вон про Зону, загадки, Сталкеров…              — Это Стругацкие, — кивнул Серёжа, чуть наклонившись ко мне. — Слышал. Мрачно, но круто. Может, возьму.              Он долго выбирал между какими-то зарубежными сборникам фантастических рассказов. В итоге решил всё-таки взять именно ту книгу, которую выбрала я.              — Всё, беру эту.              Я замерла на секунду, а потом поднялась на носочки и поцеловала его в щёку. Он даже не моргнул — только улыбнулся уголком губ.              — А ты что себе возьмёшь?              — Я? — оглядела полки. — Ох… Мне бы книгу с названием: «Как не загоняться, если уехала и скучаешь по парню».              Серёжа хмыкнул, не поднимая глаз:              — Если там есть вторая часть — «и при этом не сойти с ума от ревности», — бери сразу две.              Я засмеялась, а он протянул руку, переплёл пальцы с моими, сжал ладонь, и мы пошли на кассу.              Выйдя из книжного, ещё немного побродили по Покровке, купили по вафле в вагончике — у Серёжи с шоколадом, у меня с клубничным кремом, — и пошли вниз, в сторону площади Минина. Город, как нарочно, был в этот день особенно оживлённый: студенты сидели на перилах, дети гоняли голубей, уличный музыкант бренчал глуховато на расстроенной гитаре и пел что-то про дорогу домой.              Я вела Серёжу, как будто сама тут жила всю жизнь, хотя ещё неделю назад боялась выйти за пределы школы и магазина. Он шёл, крепко держа мою руку. И когда ветер трепал мои волосы, ловил прядь и прятал её за ухо — как делал это уже сотню раз.              — А теперь… — сказала я, когда мы пересекли площадь и вышли к краю лестницы, — Смотри.              — Ого… Вот это вид, — хмыкнул.              Мы стояли наверху Чкаловской лестницы, и перед нами открывался целый мир: река, сверкающая под солнцем, крутые ступени вниз, и весь город за спиной. Ни один телефон, ни одна фотка не могут передать, как здесь свободно дышится.              — Пошли вниз?              — Ага, — подхватил меня за талию.              Мы шли медленно, останавливаясь, чтобы просто смотреть. Где-то посередине лестницы Серёжа притянул меня ближе, и я почувствовала его дыхание у виска.              Ветер был тёплый, и солнце уже клонилось к горизонту. Всё было залито медовым светом.              Мы сделали несколько совместных фотографий, искренне улыбаясь в камеру, а потом я тихо спросила, не оборачиваясь:              — Эй, ты рад?              Серёжа стоял за моей спиной, обнимая за плечи.              — Ага. Здесь кайф.              Я повернулась к нему. Он смотрел прямо, чуть прищурившись, с каким-то странным светом в глазах.              — Ты чего? — спросила я.              Он выдохнул и усмехнулся.              — Хочу тебя поцеловать. И чтоб всё просто… встало на паузу.              Я не успела ответить — его ладони легли на мои щёки. Он коротко посмотрел прямо в глаза и поцеловал. Сначала осторожно, а потом глубже, настойчивее. Провёл пальцем вдоль линии моей челюсти, чуть скользнул к затылку, и я почувствовала, как у меня дрожат колени.              Мир будто сдвинулся на пару секунд — шум города стал где-то в стороне, ветер прошёлся по волосам, и только его дыхание осталось рядом.              Когда мы отстранились, Серёжа продолжал держать ладонь на моей щеке, большим пальцем скользя по коже.              — Ну всё, — сказал он с улыбкой, от которой внутри всё перевернулось. — Теперь точно не забуду. И без фотки.              Я улыбнулась в ответ, прижавшись к его груди:              — Надеюсь, ты в курсе, что ты от меня не отделаешься?              Он тихо засмеялся:              — Да я и не собирался. Кажется, уже поздно.              Постояв так ещё немного, мы пошли дальше — вниз. Последние лучи солнца скользили по Волге. Мы устроились на лавочке перед рекой. Людей уже стало меньше — город стал успокаиваться.              — Странно, да? — сказала я, глядя на воду. — Я всего несколько месяцев тут живу, а уже успела немного обжиться.              — Это хорошо, — отозвался Серёжа. — А то я в начале лета представил тебя под одеялом, с телефоном, постоянно пишущую мне: «тут всё плохо, забери меня обратно».              — Я так и делала, — усмехнусь. — А сейчас появилась Лера, Таня, Маша и просто... Словно сказали: «Хватит ныть, пойдём жить».              Он кивнул, глядя вперёд, на реку:              — Ну вот. Значит, не зря всё это. Эти люди, город — они не дают тебе тонуть.              Я посмотрела на него и прищурилась:              — А ты ревнуешь.              Он коротко фыркнул, без злости:              — Конечно ревную. К этой твоей Лере, к Скелету, к городу, к этой чёртовой Волге… — усмехнулся, покачав головой. — Но я знал, что так будет. Ты уехала, у тебя теперь своя жизнь. Главное, чтобы я в ней где-то оставался. Хоть чуть-чуть.              Я взяла его руку, сжала крепче.              — Ты не «чуть-чуть». Ты — всё. Ты мой.              Серёжа усмехнулся, глядя на наши пальцы:              — Тогда обещай, что если вдруг что-то начнёт меняться — скажешь. Не будешь молчать, ладно?              — Обещаю, — сказала я, по-настоящему веря в это.              Он чуть подался ко мне, переплёл пальцы с моими. Несколько секунд просто молчал, глядя куда-то вдаль, а потом тихо сказал:              — Я соскучился по тебе, как идиот. Даже запах твой почти забыл.              Я хмыкнула, не глядя:              — Запоминай, пока есть время.              Он горько усмехнулся и подтянул меня ближе. Я прижалась к его плечу, а он крепко меня обнял. Лбом коснулся моего. Его пальцы скользнули по щеке, потом ниже, к шее. Кожа вспыхнула, будто под ней прошёл ток.              — Не делай так, — прошептала я, нервно оглядываясь. — Тут же люди.              — Какие люди? — шепнул он у самого уха. — Дед с собакой и парочка голубей. Всё. Свидетелей нет.              Я фыркнула, но внутри всё перевернулось. Он чуть опустил руку, провёл пальцами по краю моей куртки, коснулся ткани под ней.              — Серёж… — выдохнула я, но он только мягко усмехнулся.              — Что? Я просто обнимаю свою девушку. Это же не преступление.              — Преступление — вот это, — пробормотала я, когда его пальцы скользнули под свитер и коснулись кожи на животе.              — Да? — с усмешкой спросил он и наклонился, прижимая губы к моей шее.              Дыхание сбилось. Он опустил руку и медленно провёл по моим джинсам, к бедру, выше.              — Или вот это? — прошептал он, когда пальцы сжали меня между ног.              По телу словно прошёл разряд тока. Всё смешалось — его горячее дыхание у уха, дерзкие движения, этот пульсирующий жар. Я не удержала глубокий вздох и упёрлась ладонями ему в грудь.              — Перестань, — почти пискнула я, пытаясь поймать его взгляд. — Нас сейчас кто-нибудь увидит… и выгонит за разврат в общественном месте.              Серёжа тихо рассмеялся мне в шею, поцеловал в висок и откинулся на спинку лавки, наконец убирая руки.              — Всё-всё, сдаюсь, — сказал с ленивой, наглой улыбкой. — Хотя, знаешь, смешно… Летом, когда мы прятались по подъездам, дворам — где угодно, лишь бы не спалили, ты ведь тоже говорила: «Не надо, вдруг кто увидит», — взглянул на меня, прищурившись, и уголок губ чуть дёрнулся. — Но всё равно разрешала.              Я отвела взгляд, чувствуя, как горят уши.              — Было темно, — выдавила. — И всё казалось… безопасней.              Он чуть улыбнулся, склонился ближе и шепнул:              — А сейчас просто день. А я всё тот же. Только соскучился сильнее.              Я усмехнулась и опустила голову ему на плечо.              — Ты невыносим.              — Знаю, — спокойно ответил он, поцеловав меня в макушку. — Зато твой.