Глава 6

      После встречи с Серёжей я словно снова задышала. Легкость в груди, прилив счастья — всё вокруг казалось ярче, даже школьные стены не были такими унылыми. Я аж забыла, что за партой меня ждал Скелет в своём привычном обличье Человека-Безразличия. Но стоило его увидеть — и вся моя внутренняя гармония дала трещину. Захотелось просто с размаху зарядить ему по бритой башке учебником по истории. Но я, как всегда, проявила чудеса выдержки. Мог бы хотя бы поблагодарить за моё самообладание.              Улыбнулась Тане, весело машущей с соседнего ряда, повесила сумку на крючок и села рядом с парнем, который, кажется, подавал признаки жизни только, если в его радиусе появлялись сигареты или сарказм.              — Доброе утро, — буркнула я без особого энтузиазма, даже не глядя в его сторону.              Миронов чуть дёрнулся, завис на секунду, потом едва заметно кивнул, всё ещё уставившись в экран телефона:              — Ага.              «Вот и поговорили…»              Я сжала руки на парте, сосчитала до трёх. Потом до пяти. Выдохнула. Спросила:              — Ты злишься на меня?              Он покачал головой, даже не моргнув:              — Нет.              — Ну и прекрасно, — процедила я сквозь зубы и достала учебник, пытаясь сосредоточиться на рассказе Станислава Юрьевича о каких-то там русских князьях, которые в этот момент казались куда более живыми, чем мой сосед по парте.              Я хотела не думать о Скелете. Но, конечно же, не получалось. Его молчание било по нервам хуже любого ора. Он сидел, теребил рукав своего дурацкого худи, смотрел куда-то в парту, и казалось даже думать ему было лень. Вот просто слился обратно в свою мрачную оболочку.              Миронов бесил меня просто до дрожи, а я всё надеялась: «Вот он сейчас скажет хоть что-то». Но нет.              «Оля, чуда не случится. У этого типа в сердце просто бетонная стена».              Я не понимала, что произошло. Мы же вроде только начали узнавать друг друга. Он водил меня в свою берлогу, я помогала ему с газетами, мы сидели на крыше, смотрели на закат, и он, чёрт побери, даже улыбался мне. Я же надеялась, что его броня хоть немного треснула. Но, как оказалось, нет. Всё вернулось на круги своя.              Да, он сегодня был, как обычно, мрачный, но на прошлой неделе он хотя бы вёл себя, как человек. Пусть и с тонной сарказма. А сейчас — «ага», «нет» и ноль эмоций.              «Идиот».              И вот, когда прозвенел звонок и я мысленно отпустила ситуацию, он неожиданно выдал:              — Я, если что, домашку по английскому сделал. На, проверь, — не глядя, вытащил тетрадь из рюкзака.              Я уставилась на него, обалдев от этой дерзкой вежливости.              — Надеюсь, в этот раз ты не перепутал времена? — буркнула я, всё же взяв тетрадь.              Скелет фыркнул, наконец удостоив меня полуулыбкой:              — Ну, если перепутал — пусть Людмила Михайловна порадуется, что я хотя бы одно из них использовал. Прогресс же.              Я закатила глаза и подавила улыбку.              «Вот он. Вернулся».              Скелет хоть и был упрямым типом, но всё же чуть-чуть начинал стараться в учёбе. Не знаю, это было благодаря мне или из чувства долга к дедушке, но это было заметно. В домашней работе он допустил всего лишь несколько ошибок, приятно удивив меня.              Добредя до кабинета английского почти под конец перемены, я с вызовом бросила тетрадь на парту прямо перед ним, задев руки.              — В нескольких местах ошибки, — присела рядом, сложив руки на груди. — Но в целом всё правильно.              Скелет не поднимая глаз, откинулся на спинку стула, сцепил руки за головой и лениво протянул:              — Ну наконец-то. Я всего-то десять лет к этому шёл.              — К чему? — прищурилась я.              — К одобрению Верховной Жрицы английского языка, — с самым невинным лицом сказал он. — Осталось только корону вручить и можно больше не учиться. Всё, пик формы достигнут.              Я усмехнулась, придвинувшись к нему ближе:              — Ты бы хоть притворился, что тебе не всё равно. Это бы выглядело… ну, хотя бы не так, как будто ты просто отбываешь срок.              Саша поднял на меня глаза. Взгляд вроде и спокойный, но где-то в глубине — колючие, цепляющие искры.              — Ага. Притворяться у меня отлично получается. Особенно перед людьми, которые думают, что знают, что у меня в голове.              Я на секунду растерялась от этой наглости.              — Если хочешь, я могу вообще не проверять твою домашку, — отодвинула его тетрадь в сторону.              Он тут же вытянул руку, перехватив мою ладонь. От такого резкого движения моё слабое сердечко тут же сжалось от страха.              — Эй, — сжал моё запястье чуть крепче. — Не забирай у меня повод быть почти отличником. Это ж трагедия будет.              Я посмотрела в его ледяные насмешливые глаза и чуть склонила голову:              — А я думала, ты делаешь домашку ради моего одобрения.              Миронов ухмыльнулся:              — Ну, может, и ради твоего одобрения, — пробурчал он, всё же отпуская мою руку. — Немного. Пока не передумал.              — Ты в курсе, что ты ужасно противный? — бросила я.              — Ага. Противный, мрачный, необщительный. Страшный набор. Ты же всё равно сидишь со мной, значит, не так уж всё и плохо.              Я чуть замешкалась, не зная, что на это сказать. А он снова опустил глаза, забрал тетрадь и пробормотал:              — Спасибо, кстати. Что проверяешь.              — Придурок… — буркнула я, отвернувшись, в надежде, что он не услышал.              Но он услышал и хмыкнул, ничего не ответив.              В кабинете уже начинало шуметь — кто-то зашёл, кто-то смеялся, кто-то звал кого-то из коридора. Я уловила, как Миронов слегка подался в мою сторону, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он развернул свою тетрадь ко мне и снова ткнул пальцем в одно из исправлений.              — А вот здесь что не так?              — Просто так не говорят. Ты вбил слово в переводчик, а он тебе не то выплюнул, — объяснила я, глядя на строчку.              — Ага. И как ты это понимаешь?              Я чуть удивлённо моргнула.              — Ну, я в гимназии с уклоном на английский девять лет проучилась. Как-то научилась немного разбираться. А ты чего вдруг интересуешься?              Он пожал плечами, но в его голосе мелькнуло что-то сдержанное:              — Просто пытаюсь не выглядеть идиотом. По крайней мере, в твоих глазах.              Я моргнула несколько раз, думая, что это снова тупая шутка или сарказм. А он посмотрел в тетрадь и уголки его губ дёрнулись — то ли от смущения, то ли от желания скрыть, что выдал лишнего.              — Поздновато, — сказала я с лёгкой улыбкой. — Уже всё давно испорчено.              — Ну, тогда остаётся только очаровывать повторно, — буркнул он. — С первого раза не зашло, значит, пробую второй заход.              Я не удержалась от смеха, прикрыв рот рукой.              — Ты невозможный.              — Учту критику, — косо глянул на меня. — Буду меньше вредничать, больше очаровывать.              Прозвенел звонок. Я с неохотой поднялась с места, чтобы поприветствовать Людмилу Михайловну.              — Посмотрим, как у тебя это выйдет, Миронов.              — Дай мне шанс, Верховная Жрица, — сказал он, не глядя, будто в шутку, но пальцы его чуть сжались на краю стола. — Может, я тебя ещё удивлю.              Я опустила глаза и не сдержала улыбку.              «Лёд треснул. Плотина прорвана».              

***

             Все следующие три дня мы со Скелетом вечно подкалывали друг друга. Я тыкала его носом в ошибки в домашке, он каждый раз по-разному называл меня занудой, а я дерзко отвечала, нарушая его тщательно выстроенное безразличие ко всему живому. Это стало своего рода игрой — весёлой, искрящейся, иногда даже тёплой. Столько ухмылок за одну неделю я от Миронова ещё не видела.              Следующей моей целью по спасению заблудшей души Скелета было рассмешить его. Так, чтобы зубы показал. Чтобы броня треснула не просто в одной точке, а рухнула к чертям.              И вот, в четверг после школы Лера снова заявилась к нам — как ни в чём не бывало, дожидаясь на углу, и сразу с претензиями: Миронов, мол, обязан купить ей новую пачку сигарет.              — С такой дозировкой ты ни один зачёт по вокалу в своём училище не сдашь, — буркнул Скелет, протягивая свежекупленную пачку.              Лера закатила глаза, фыркнула и демонстративно разорвала целлофан:              — Ты себя слышал? Тебе шестнадцать, а ты уже как дед: вечно ворчишь, хрипишь, шутишь как будто нарочно, чтобы обидно было.              — А у тебя лёгкие уже как у зачуханной бабки, — хмыкнул он.              — Да у меня лёгкие — как у адской кузнечной мехи. Я могу тебя сдуть, если захочу, — она упёрлась руками в бока, приняв грозную позу. — Думаешь, я в музучилище просто так сижу? В потолок плюю?              Скелет не растерялся:              — Да у вас там кроме как фальшивить и валиться в обмороки на репетициях вообще нихуя не умеют.              — Это было один раз! — рявкнула Лера, но уже со смехом. — Я просто вдохнула… слишком глубоко.              Я не удержалась:              — Лер, да ты вообще опасна. Можешь убить взглядом и сигаретой одновременно. Как медуза Горгона, только с прокуренным голосом.              И всё… Скелет сначала фыркнул, потом прыснул, зажав рот, а через секунду согнулся пополам от смеха — такого, что сотрясал его целиком, словно выдыхал всё, что копил в себе годами. Он чуть не грохнулся, вцепившись в ближайший столб. Даже прохожие оглядывались. Мы с Лерой тоже захохотали, уже не от моей дурацкой шутки, а от его реакции.              — Бля, — выдохнул он. — Вы двое — конченые. Реально… медуза…              — Цель выполнена, — прошептала я Лере, хлопая её по плечу. — Он научился смеяться.              — Ты прям хотела, чтобы Саня засмеялся? — удивилась она, вытирая уголки глаз.              — Очень. Я была уверена, что у него этот рефлекс вообще не прошит.              Лера снова прыснула, а я уже обратилась к самому Скелету:              — Саш, вскоре ты даже научишься улыбаться без боли.              Он только махнул рукой, но… улыбка всё ещё была.              Почему-то я почувствовала себя победительницей, словно выиграла какой-то очень личный, важный бой.              Мы ещё долго гуляли — до тех пор, пока солнце окончательно не спряталось за крышами домов, оставив небо в нежно-розовом послевкусии. Лера рассказывала, как в музучилище уже успела сцепиться с педагогами из-за своего внешнего вида. Мол, рваные джинсы и армейские ботинки — не образ грядущей звезды сцены. На сольфеджио она якобы задремала прямо за партой, и преподавательница выпроводила её из кабинета. Тогда Лера, не особо расстроившись, просто пошла покурить на задний двор, как истинная муза улиц. Скелет вновь упрекал её:              — Если продолжишь так курить — голос к ноябрю посадишь.              — Я не дура, Сань, — отмахнулась она. — Перед сессией не буду курить. Отдохну, восстановлюсь. Я — как феникс.              — Ага. Только феникс не сдохнет от кашля на первом зачёте, — буркнул он, а Лера закатила глаза.              Я шла рядом, слушая их, и надеялась, что у этой рыжей девчонки действительно всё получится. Что она не сгорит в своей яркости, не оступится. Просто... потому что она заслуживала шанса. Как и он.              Мы дошли до моего дома — точнее, в пару улиц от него — и разошлись. У меня в планах было засесть за домашку, а потом нырнуть в тёплый уют «Варкрафта» с Серёжей. Настроение было на завидном уровне. В голове всё ещё крутились фразы, крики, смех, ветер и тот момент, когда Скелет засмеялся вслух.              Зайдя домой, я даже не смогла удержаться и, распахнув дверь в квартиру, театрально прокричала:              — Явилась заблудшая дочь!              Не стала включать свет в коридоре, когда разувалась. Из спальни родителей уже лился тусклый, мягкий жёлтый свет от прикроватной лампы.              На секунду я даже подумала, что мама засмеялась моим словам, но это был не смех. Это был вой. Сдавленные всхлипы, срывающееся дыхание. Так не смеются.              — Мам? — позвала я из коридора, не двигаясь с места.              Ответа не было. Только эти всхлипы, как будто кто-то рвёт ткань. Всё внутри меня вжалось, как в вакуум.              Я сдёрнула ветровку, не глядя куда, и рванула в спальню. Коридор пролетела в два шага, и за это короткое, абсурдно короткое время, в голове промелькнули самые жуткие сценарии. Сердце сначала бешено заколотилось, а потом остановилось. Как и я — в дверях родительской спальни.              Мама сидела на краю кровати, уткнувшись в плечо папы. Он крепко держал её в объятиях, гладил по спине, по спутанным волосам. Она рыдала — не просто плакала, а разрывалась вся, захлёбываясь.              — Мам… — прошептала я дрожащим голосом, подходя ближе. — Что случилось?              Боялась услышать ответ. Боялась слов, которые могут разрушить всё. И они разрушили.              — Папа умер! — вырвалось из неё. Она закричала это в плечо отца, как будто если не прокричать — не переживёт.              — Твой дедушка, Оль… — тихо сказал папа, глядя на меня снизу вверх. — Он умер.              Я больше не стояла. Ноги подкосились. Я просто села прямо на пол. Не упала, не рухнула — просто… села, потому что иначе бы распалась на куски.              Медленно подползла к ним, дрожащими пальцами пытаясь поймать мамину руку, но она так сильно тряслась, что я не могла за неё зацепиться. А когда, наконец, сжала её пальцы — к моим глазам подступили слёзы.              — Господи, мамочка… — только и смогла прошептать я. — Как?              — Инфаркт, — сухо ответил папа. — Скорая не успела.              И тут мама закричала… нет — завыла, как животное, как человек, у которого вырвали половину души.              Этот крик потом жил во мне годами. Врезался в память, и каждый раз, когда я слышала подобный звук — где-то в кино или на улице — сердце болезненно сжималось. Потому что это не забывается.              Смех, разговоры, закат, песни Леры, голос Саши — всё, что было сегодня, — исчезло, растворилось в пустоте. Осталась только тишина и ужас. И бесконечная, бездонная боль.