Глава 7

      Полночи я провела с родителями. Мы втроём лежали, крепко обнимая маму с двух сторон. Она вся дрожала, её тело пыталось выгнать из себя невыносимую боль рыданиями. Я тихо плакала ей в плечо, глотая слёзы так, чтобы их не было слышно.              Мне было страшно. Страшно выть вместе с ней. Казалось, если я тоже сорвусь, если закричу, завою, как мама, — ей станет ещё хуже. Что всё остановится. Что мама просто перестанет двигаться, дышать, жить… Что она тоже растворится во времени, как дедушка.              Поэтому я просто лежала рядом. Держала её трясущуюся, ледяную руку и молчала. Давила в себе ту же боль, которая распирала меня изнутри. Не позволяла ей вырваться наружу. Потому что кто-то же должен был держаться.              Ближе к полуночи отец отправил меня в свою комнату. Я хотела остаться, но его голос был твёрдым, без права на «пожалуйста». Неохотно поднялась и вышла. В коридоре на полу лежала моя ветровка — так же, как я её и бросила. Она смотрелась так... бессмысленно. Как и всё, во что я верила ещё несколько часов назад. Надежда на светлое будущее, упавшая на пол.              Я осторожно наклонилась, опасаясь, что снова не встану, и подняла её. Просто положила на комод — вешать в шкаф не было сил. Руки продолжали дрожать. Мир трясся вместе со мной.              Потянулась к сумке, достала телефон. Экран вспыхнул ярким светом, больно ударив по глазам. Несколько непрочитанных сообщений. Пара пропущенных звонков.                     Сергей [19:32]       мась, ты где? я уже в тимспике, рейд без тебя скука смертная)                     Сергей [20:44]       ты куда пропала? без тебя даже мобов убивать не хочется                     Сергей [21:38]       Оль, если устала — окей       просто маякни, что всё норм, а то я тут как идиот обновляю чат                     Сергей [22:51]       Оль, уже ночь, а тебя нет       Напиши хоть слово                     Сергей [23:26]       Может, день тяжёлый, может, просто не хочешь говорить — я всё понимаю       Просто дай знать, что жива       Я жду                     Мой телефон почти всегда на беззвучном. И в тот момент я даже немного обрадовалась, что не слышала звонков и сообщений от Серёжи. Просто потому что не смогла бы ответить. Ком в горле стоял мёртвым грузом, а часть меня, кажется, так и осталась там, у порога — в том моменте, когда я вернулась домой.              Я тихо прикрыла дверь своей комнаты. Не помню, как сняла одежду. Всё происходило как будто в тумане. Завернулась в одеяло, вцепившись в подушку, и тихо зарыдала, прикусив губу, чтобы не сорваться в крик. Не хотела, чтобы мама услышала. Не могла позволить себе сделать ей ещё больнее.              За стеной, за закрытой дверью, продолжался её беззвучный, но такой оглушительный плач. Он не прекращался. Он не давал заснуть. Он прожигал сквозь бетон и время. Мама потеряла самого дорогого человека в своей жизни, и я слышала, как под этой болью рушилась её душа.              Где-то ближе к утру, когда первые лучи солнца робко коснулись подоконника, а комната перестала быть чёрной пустотой, я наконец решилась взять в руки телефон. Сначала просто смотрела на экран. Потом дрожащими пальцами набрала одно-единственное сообщение:                     Ольга [05:12]       Серёж, мой дедушка умер                     Зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться снова, и отбросила телефон в сторону. Он загорелся почти сразу. Серёжа, конечно, проснулся от моего сообщения и тут же позвонил.              Я долго смотрела на его фотографию на экране. Долго не решалась ответить. Я знала — если услышу его голос, сразу развалюсь. А я не могла. Мамины всхлипы за стеной только-только затихли… Но и не ответить тоже не могла. Потому что сейчас только его голос мог хоть как-то удержать меня в целости.              — Оль… — выдохнул он в трубку. — Мась… я тут, слышишь?              А я не могла ничего сказать — просто дышала, всхлипывала, зажимала рот рукой, чтобы не сорваться. Боялась, что если начну говорить — разорву тишину так, что склеить её уже будет невозможно.              — Ладно. Не говори. Просто не бросай трубку. Просто дыши.              Вцепилась в простыню, пытаясь не утонуть в этой боли. Всё тело дрожало. Душа — выла молча, как мама ночью.              — Я бы сейчас всё отдал, чтобы обнять тебя. Чтобы ты хоть чуть-чуть выдохнула.              Молчала, кусая губу, и только слышала, как он тихо вздыхает.              — Не держись, Оль. Сегодня можно. Пусть всё вылезет, как есть.              Зажмурилась до боли в висках, будто так можно было переждать, пока отпустит. Пока он договорит, пока сердце снова не начнёт стучать по-человечески.              — Я приеду, как смогу. Хоть на электричке, хоть автостопом. Только скажи.              И потом, тише, почти шёпотом:              — Я с тобой. Всегда.              Больше не смогла. Сбросила звонок и сразу же натянула одеяло поверх головы, зарылась в него, как в спасательный плот. Притихла, как зверёк, который прячется от мира.              Через несколько минут телефон завибрировал.                     Сергей [05:29]       Когда сможешь — напиши                    

***

             В ту пятницу я не пошла в школу.              Сначала Людмила Михайловна упорно звонила мне. Я не смогла ответить. А потом услышала через дверь, как папа спокойно говорил с ней, всё объяснил.              Я не спала. Лежала с открытыми глазами. Слёзы текли сами по себе, без участия меня.              Ближе к одиннадцати папа без стука зашёл в комнату и негромко сказал:              — Собирайся. Поедем в город. Переночуем у бабушки. Завтра похороны.              Я только кивнула — не смогла произнести ни слова.              Взяла телефон, открыла диалог с Серёжей и, не давая себе ни шанса на слабость, написала:                     Ольга [10:47]       Мы приедем       Похороны завтра                     Сухо, отстранённо, только факты. Потому что если бы позволила себе хоть одно чувство — развалилась бы. Снова.              Серёжа всегда чувствовал меня — даже сквозь экран, сквозь километры. Чувствовал мой ураган внутри, который я отчаянно пыталась спрятать под маской спокойствия.                     Сергей [10:49]       Понял       Если что-то нужно — скажи, я приеду       Хоть просто рядом постою                     Мы поехали на машине. Папа был за рулём, а я сидела сзади с мамой, крепко держась за её ослабевшую руку. Но она не смотрела на меня. Смотрела в никуда. В её глазах застыла безысходная боль. А на лице вдруг появились новые морщины, словно за одну ночь моя мама постарела на десять лет.              Когда мы приехали к бабушке, папа практически вытащил маму из машины. Она шла медленно и неуверенно. Он поддерживал её, боясь, что она реально развалится прямо на ступенях.              В квартире было тихо — только тихие бабушкины всхлипы из гостиной. Зеркала были завешены простынями. Воздух плотный, настоянный на чём-то незнакомом.              В комнате стоял гроб и в нём лежал дедушка. Он был в парадном костюме. Лежал так, будто просто прилёг отдохнуть или поспать. Только теперь — навсегда.              Мама острожно подошла к нему. Склонилась, взяла его лицо в ладони, и слёзы потекли одна за другой.              — Папочка… — выдохнула она сдавленным голосом.              Осела на колени у гроба, уткнувшись лбом в его край, сжимая пальцами до побелевших костяшек. Через несколько секунд рядом встала бабушка. Положила руки на плечи мамы.              — Светочка… Дочка…              Мама резко поднялась, только сейчас вспомнив, что не одна. Резко обняла бабушку, ища в этом объятии опору, чтобы не утонуть. Они стояли вдвоём перед гробом — две женщины, потерявшие самого дорогого мужчину в их жизни.              А я... просто стояла в дверях и не могла сделать ни шага. Мой мир застыл. Душа будто вышла из тела и смотрела со стороны, как всё рушится.              — Почему он так рано ушёл? — всхлипывала мама. — Он же не будет теперь на Олиной свадьбе… Не увидит Олиных детей… За что?..              Мои ноги подогнулись, и я села на стул у входа, не в силах больше стоять. Папа же молча стоял рядом, а его взгляд был отведён в сторону.              Ночь мы провели у бабушки. В квартире, где в соседней комнате стоял гроб с телом дедушки. И всё моё тело дрожало — от осознания, что совсем рядом смерть.              Серёже написала:                     Ольга [21:46]       Мы в городе       Не надо приезжать       Это неуместно                     Он ещё не был частью нашей семьи. А папа… посмотрел бы на него, как всегда. Как на чужого. И я не смогла бы этого вынести.                     Сергей [21:48]       Окей       Я не приеду, но я на связи       Если передумаешь — просто напиши                     Я отправляла ему короткие, сухие, сообщения без эмоций, как сводки с фронта.                     Ольга [08:17]       Похороны в 11       Приедут родственники, друзья       Будет священник                     Пыталась быть сильной. Хоть немного. Хоть как-то. Но, кажется, во мне уже ничего не осталось — только пустота.                     Сергей [08:25]       Оль, я знаю, ты держишься из последних сил       Но ты не одна       Я с тобой       Мысленно стою сзади и держу тебя за плечи                     В этот день было слишком много странных, новых для меня чувств. Я даже представить себе не могла, что у дедушки было столько друзей и знакомых. Всю жизнь мне казалось, что у него есть только мы — семья. Только мы были его миром.              Но оказалось, он был частью мира куда большего. Каждый человек, которого он когда-либо знал, пришёл проститься с ним. Людей было так много… Они по очереди подходили к гробу, склонялись, целовали дедушке лоб, гладили его ледяные, неподвижные руки, аккуратно сложенные на груди.              Я смотрела на это и будто выпадала из реальности. Не помню, как сделала это сама. Как подошла. Как наклонилась. Как мои губы коснулись его холодного лба. Моя душа всё ещё где-то бродила — в каком-то сером, бесконечном коридоре, где нет ни времени, ни мыслей. Только тишина и звон в ушах.              А потом… я стояла и смотрела, как крышка опускается. Как гроб медленно спускают в могилу и как по одному к ней подходят люди. Каждый брал в ладонь горсть земли и кидал её вниз. Даже дети — мои младшие двоюродные братья и сестра. Все плакали, но никто не ушёл, пока гроб не скрылся под плотным слоем земли.              После люди начали класть цветы. Так много цветов… Я даже растерялась. Будто дедушка был кем-то известным, великим. А я об этом никогда не знала.              Его могила утонула в букетах, в венках, в ароматах прощания. И никто не торопился уходить. Только когда тётя — мамина сестра — тихо произнесла, что пора ехать на поминки, люди медленно начали расходиться.              В ресторане нас ждал большой зал с длинными столами, накрытыми бордовыми скатертями. На отдельном столике у входа стояла фотография дедушки в чёрной рамке. Он как будто и правда пришёл. Сидел с нами — молчал, смотрел и прощался.              Я почти бессильно опустилась на стул рядом с родителями и бабушкой.              По традиции кто-то из близких должен был сказать речь. Мама вышла вперёд, к столу с фотографией, и я заметила, как дрожат её руки.              — Спасибо, что пришли… — начала она, сглатывая ком в горле. — Мой папа был бы рад видеть вас. Спасибо, что помните его. Спасибо, что пришли проститься.              Она сделала паузу.              — Вы знаете, каким он был: умным, сильным, упрямым, но справедливым. Он всегда шёл к своей цели, всегда помогал, если кто-то нуждался в помощи. Давайте почтим его память минутой молчания.              Мы склонили головы и помолчали.              А потом был долгий, тихий обед. За нашим столом сидели какие-то незнакомые мне люди. Сначала я подумала, что это дальние родственники, но позже узнала — это были его друзья. Друзья юности. Те, с кем он прошёл всю жизнь. От начала и до самого конца. Семеро седых мужчин, но с глазами полных памяти.              Они рассказывали много историй — простых, смешных и грустных. Я слушала и вдруг поняла, что совсем не знала своего дедушку. Он был для меня просто дедушкой. А для них — другом, мужчиной, личностью. Целым миром, которого я даже не подозревала.              Мы с дедушкой редко общались. Мой папа словно забрал, похитил маму из её семьи, когда они поженились. Ему всегда было трудно, а может, просто неудобно общаться с родителями жены. Они никогда не могли найти общего языка.              Тем не менее, раньше почти каждый праздник мы всё равно встречались: бабушка с дедушкой, мама с папой, тётя с дядей и их дети — все собирались за небольшим столом в тесной гостиной. Мы смеялись, делились новостями, они спорили о политике, образовании, воспитании детей и внуков, возлагая друг на друга какие-то большие, почти мифические надежды. Иногда ссорились. Потому что дедушка был упрям. А папа — такой же.              Наверное, именно это и мешало им сблизиться. Но оба были невероятно умными. А дедушка — пожалуй, самым умным человеком из всех, кого я когда-либо знала.              В их старой квартире, с советским ремонтом, коврами на стенах и полувыцветшими фото в рамках, стояли высокие шкафы, доверху набитые книгами. Целая научная библиотека.              А я никогда даже не интересовалась, что за книги там хранились. Мне были интересны девчачьи романы о подростках и первой любви, а не эти тома об истории, космосе, философии, биологии и устройствах мира.              Возможно, просто потому что я была ребёнком. А может, потому что я девочка. Мой младший брат, например, уже тогда интересовался всем этим. И всё благодаря дедушке — его любви к знаниям, науке, поиску смысла.              Но я помню, как в младшей школе он помогал мне с уроками. Я забегала к ним после занятий — на горячие блины от бабушки и за помощью по математике. И каждый раз дедушка с радостью соглашался. Но это были не просто домашки. Это были настоящие лекции, истории, в которых сложение превращалось в архитектуру, а дроби — в какую-то сказку о числах. Я редко что понимала, но слушала его, затаив дыхание. Он так увлечённо рассказывал, что мимо ушей это пройти не могло. А ещё он часто шутил, гладил меня по голове и называл самой умной и красивой девочкой на свете.              Я помню.              Он подбрасывал меня на руках, кружил, иногда просто сидел рядом, глядя на меня, как будто я была продолжением его самого.              И я очень его любила.              Хотя, наверное, никогда и не знала, каким человеком он был на самом деле.              На поминках его друзья рассказывали — о том, как он вёл научные конференции, преподавал на кафедре, хотя всю жизнь до пенсии проработал инженером. Как они вместе служили в армии, на юге страны. Как потом, уже в институте, ходили в походы и туристические экспедиции, где дедушка запросто разводил костёр, ставил палатку, собирал грибы, знал каждое растение в лесу.              А по вечерам он брал в руки баян и громким голосом пел песни у костра — о любви, жизни, небе. И всегда смотрел при этом только на бабушку — молодую, с длинной русой косой. А потом поднимался и закручивал её в танце. Ведь именно на танцах они и познакомились. Тогда всё и началось.              Я слушала эти истории, и вдруг ощутила, как моя душа возвращается в тело. Как будто мне дали ключ от какой-то двери, которая была всё это время заперта.              Друзья дедушки улыбались, шутили, подшучивали над его упрямством, а вместе с ними вдруг оживала и наша семья. Мы тоже начали улыбаться. И даже, как ни странно, смеяться. Потому что он был с нами. В каждой из этих историй — он жил.              После обеда мы вышли из ресторана с лёгкими улыбками на лицах, стало чуточку проще дышать. Я снова вспомнила, что у меня есть жизнь. И что, как бы страшно ни было, она продолжалась. Несмотря на то, что из неё ушёл человек, которого я так сильно любила.              Написала Серёже, что всё закончилось и теперь мы можем увидеться. Родители собирались вернуться к бабушке — помочь разобрать вещи, поговорить с родными, а утром снова уехать из города.              Под полным осуждением взгляда отца и понимающим кивком мамы, я отпросилась, чтобы встретиться с Серёжей. Папа снова был недоволен: мол, я вернулась не за этим, должна быть с семьёй. Но Серёжа и был моей семьёй, хоть папа и не хотел этого признавать. В конце концов мама просто устало выдохнула:              — Пусть идёт, Вов.              И отец, тяжело вздохнув, отпустил меня — без слов, но с целым морем недовольства в глазах.              Я написала Серёже, что буду ждать его на детской площадке возле моего старого дома. У него уже закончились пары в техникуме, и, кажется, он только и ждал момента, чтобы вырваться ко мне.              Перед подъездом я села на облупленную лавочку, которая казалась мне слишком высокой ещё в детстве — и, что забавно, сейчас тоже. Болтала ногами в туфлях, всё ещё была в чёрной юбке и блузке. Не переоделась после похорон. Но было тепло, даже куртка оказалась лишней.              И в какой-то момент услышала голос:              — Оль.              Подняла голову — и всё внутри сразу дрогнуло. Серёжа стоял с рюкзаком за плечами, в кедах и в светло-сером худи. Он посмотрел так, что у меня перехватило дыхание. Я встала, шагнула к нему и прижалась, уткнувшись в грудь, не сдерживая слёз. Его руки легли мне на спину, а подбородок коснулся моей макушки.              — Прости, что сразу не приехал.              Я покачала головой, не отрываясь от него:              — И не надо было. Я сама не хотела, чтобы ты это видел. Там… было страшно.              Он чуть сильнее прижал меня, ладонью провёл по моей спине.              Мы постояли так ещё минуту. Потом я чуть отстранилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони.              — Пошли? — спросила я.              — Куда?              — Домой.              Он кивнул, не стал задавать лишних вопросов. Мы двинулись вместе, не торопясь. Я шла чуть впереди, но держала его за руку. Её тепло вытягивало меня обратно в реальность.              Подъезд встретил нас тем же запахом, что и в детстве — сырые стены, старая краска, чуть прелые тряпки. Мы поднялись на восьмой этаж.              Квартира была как после потопа. Никакой мебели, только пыль, и посреди гостиной — пожелтевший матрас. Я сразу заметила, как взгляд Серёжи метнулся к нему и тут же отпрянул. Скинула туфли, опустилась на матрас и вытянула ноги, оперевшись ладонями назад. Глянула на Серёжу. Он стоял у двери в гостиную, будто не знал, можно ли.              — Иди сюда, — тихо позвала я.              Он подошёл, сел сбоку. Лёгкая, но уверенная ладонь легла поверх моей.              — Сегодня было так много людей… И все друзья дедушки, — чуть усмехнулась. — Они рассказывали столько историй про него. А я… Я как будто и не знала его вовсе…              Мои глаза снова защипало и я приподнялась, обхватив колени руками.              — Я же могла чаще приходить к нему после школы. Чаще просить помощи с домашкой и чуть лучше слушать всё, что он мне рассказывал. Просто, чтобы узнать его лучше, узнать какой он. А теперь… его больше нет. И мне кажется, что я не успела спросить что-то важное. Не успела что-то сказать.              Серёжа провёл пальцами по моей спине.              — Ты не могла всё успеть, — тихо сказал он. — Никто не успевает.              В комнате было почти темно, только у окна сквозь занавеску пробивался свет. И я вдруг подумала: «Как странно… всё продолжается. Трамваи гремят за окнами, где-то смеются дети, кто-то возвращается домой с работы. И всё это — в день, когда один человек просто… перестал быть».              — Знаешь, — произнёс Серёжа, — я всегда думал, что смерть — это просто конец. Как будто свет выключили, и всё. А потом понял, что это не тишина. Просто звук меняется.              Я прижалась к нему плечом, и он обнял меня одной рукой. Чуть усмехнулся, глядя в одну точку.              — Человек не умирает, пока о нём кто-то помнит. Пока говорят, вспоминают, смеются.              — Это как эхо, — сказала я. — Ушёл, а отголоски остаются.              — Ага, — тихо ответил он. — Может, мы для этого и живём, чтобы оставить своё эхо.              Я накрыла его ладонь своей. Хотелось остаться в этой тишине, но с ним. Только с ним.              — Мне страшно, Серёж, — прошептала. — Страшно, что всё так быстро. Что я не успеваю… любить, понимать, просто быть.              Он чуть склонил голову, коснулся губами моего виска.              — Я сам боюсь. Боюсь тебя потерять. Боюсь, что сделаю что-то не так, и ты уйдёшь.              Горло снова сдавило. Он замолчал на минуту, потом выдохнул:              — Я тебя люблю.              Я потянулась к нему и уткнулась в шею, закрыв глаза.              — И я тебя.              Он крепко обнял, подбородком упёрся мне в макушку.              Мы долго молчали, прижавшись друг к другу, словно в этой тишине можно было спрятаться от всего: от смерти, от непонимания, от того, что всё менялось.              — Хочешь, останемся? — спросил он почти шёпотом. — Здесь.              — Да, — сразу ответила я. — Не уходи.              Он провёл ладонью по моей спине, так медленно, что от этого прикосновения бросало в дрожь.              — Не уйду.              Эта квартира… Здесь всё напоминало о лете, которого уже не было. Только пожелтевший матрас, голые стены, и мы — две души, которые хватались друг за друга, чтобы не утонуть.              Я повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. В них было всё — усталость, любовь, тревога. Потянулась и сильно поцеловала его, почти болезненно.              Он ответил, но осторожно, словно не верил, что я действительно этого хочу. Я скользнула рукой под его худи, провела пальцами по тёплой коже у него на животе.              — Оль… — прошептал Серёжа, чуть отстраняясь. — Может, не надо? Я просто… не хочу, чтобы ты делала это от горя, — выдохнул, провёл рукой по моим волосам. — Я не хочу, чтобы тебе потом стало хуже.              — Я делаю это потому, что хочу жить, — тихо сказала я. — Потому что ты — единственное, что сейчас не мёртвое. Потому что я не хочу пустоты. Я хочу чувствовать тебя.              Он задержал взгляд, и в нём что-то сорвалось — поцеловал меня. Этот поцелуй стал глубже, горячее, мы оба искали в нём спасение. Раздевались молча, без суеты — каждый слой одежды снимал с нас тяжесть.              Его ладони находили мою дрожащую кожу. Он прижимал меня ближе, и в каждом его движении чувствовалась сдержанность, пропитанная отчаянием. Не страсть даже, а попытка выжить.              Когда он вошёл в меня, я прижалась к нему, уткнувшись лицом в плечо.              — Дыши, малышка, — прошептал у моего уха.              А я будто и правда забыла, как дышать — только хватала воздух рваными глотками, сдерживая слёзы. Обняла его, зарылась пальцами в волосы на затылке.              — Я люблю тебя, — прохрипел он, осторожно двигаясь во мне.              Сжала его волосы, притянула к себе, к губам. Поцелуй накрыл меня, забрав боль, оставив только жизнь.