Глава 13

      В школе я старалась держаться от Миронова подальше. Насколько это вообще было возможно, когда вы сидите за одной партой. Да, я могла бы пересесть. Таня всё ещё ждала, что я наконец переберусь к ней, но я не стала. Не потому что меня что-то держало — просто не хотелось делать ему больно. Я же не Скелет. Я не могу быть такой же холодной, как бы мне ни хотелось убедить себя, что плевать на него.              Поэтому внешне всё оставалось почти как прежде. Только меньше реагировала на его колкости, чаще убегала на переменах с Машей и Таней куда-нибудь подальше, вместо того чтобы сидеть с ним.              Он не задавал вопросов, не дёргал, не цеплялся. Ни словом, ни взглядом не выдал, что что-то изменилось. Может, не заметил. А может, просто сделал вид, что не заметил — в его духе.              Иногда я ловила на себе его спокойный, почти рассеянный взгляд и каждый раз отворачивалась первой.              На уроках он оставался собой — немного ершистым, немного упрямым. Только, кажется, стал говорить ещё меньше. Не то чтобы замкнулся, просто теперь он и не пытался вступать в разговор, если можно было промолчать. И если раньше шептал мне свои вечные едкие шуточки, от которых хотелось и закатить глаза, и рассмеяться, то теперь просто молчал. Тетрадь, сигналы молчания, и снова тетрадь.              И от этого становилось… странно. Я вроде как и сама его игнорировала, но где-то внутри всё равно ждала, что он скажет хоть что-то, заметит, зацепит. Но, как обычно, — тишина.              «Ну и пошёл ты, Миронов», — мысленно буркнула я и полезла в телефон, чтобы написать Лере. Мы договорились встретиться с Максом.              Чем я вообще думала в этот момент? Особенно прекрасно зная, как Серёжа к этому отнесётся. Видимо, думала не головой, а пятой точкой, которая так и норовила найти приключения. Потому что мозгов, кажется, уже не осталось.              «Ну он же сказал, что не против. Значит, ничего страшного не будет. Просто потом расскажу ему, как всё прошло. Главное, чтобы Лера с Максом сразу не пересрались».              Честно говоря, я надеялась, что Макс предложит что-то более вдохновляющее, чем его скромная холостяцкая квартирка. Но, похоже, ему банально было лень куда-то выбираться. Хотя бы честно сказал: «Будет уютно. Посидим, попробуем сыграться».              «Ну и ладно. Мне-то всё равно — лишь бы была гитара, чай и не полная тишина».              С Лерой мы встретились у ближайшего торгового центра. Не знаю, показалось ли мне, но она была слегка взволнована, хоть внешне, как всегда, держалась дерзко и уверенно.              — Ну, что, этот твой Макс скоро подъедет? — глянула на меня из-под своей рыжей чёлки, с привычной полуулыбкой.              На ней была чёрная парка с меховым капюшоном, всё те же рваные джинсы и тяжёлые армейские сапоги. На улице подморозило, но, судя по всему, ей было нормально. Я же куталась в белый шарф, пальто, вся такая аккуратная. Считай француженка, только багета и берета не хватало.              Глянула на телефон. Макс писал, что будет через пять минут.              — Ага, скоро подъедет, — кивнула я и вбила ответ, что мы уже замёрзли его ждать.              Лера выдохнула дым, посмотрела в серое небо и пробормотала:              — Ну Оль, если бы не ты, я бы ни за что к чужому мужику в тачку не села.              Я усмехнулась:              — Да он не маньяк, Лер. Не парься. С ним весело. Он вечно какие-то шутки травит.              Она закатила глаза, затянулась:              — Странный он у тебя, — ковырнула ногтем краску на зажигалке.              Когда старая Лада Макса подъехала к автобусной остановке, он уже собрался было выйти поздороваться, но я замахала руками — мол, сиди, мы сами. На улице и правда было зябко, и тянуть церемонии совершенно не хотелось.              — Что вы там совсем околели? — усмехнулся он, обернувшись через плечо.              — Сегодня вообще колотун, — буркнула я, прижимая ладони к лицу и пытаясь согреть их дыханием.              — Значит, врубаем печку на максимум, — хмыкнул Макс и повернул старенькую крутилку, которая, казалось, вот-вот отвалится.              В салоне пахло чуть сладковато — смесь кофе, старых сидений и, кажется, каких-то ароматизаторов. Было тесновато, но тепло, и это уже радовало.              — Макс, это Лера. Лера — это Макс, — быстро пробормотала я, стараясь сгладить неловкость.              Он вытянул руку, чуть развернувшись на сиденье.              — Ну привет, Лерчик.              Та не моргнув глазом встретила его взгляд.              — Ну здорово, Максик, — хмыкнула она, пожимая ему руку.              «Ну хоть не сцепились сразу — уже успех».              Лера, несмотря на весь свой внешний пофигизм, внимательно его разглядывала: куртка с потёртым воротником, пальцы в мозолях, лёгкая щетина, в глазах — то ли ирония, то ли усталость. Степанова вздохнула, откинулась на сиденье и глянула в окно. Машина тронулась, и город за стеклом поплыл. Макс крутил руль одной рукой, другой барабаня пальцами по коробке передач в такт какой-то своей внутренней мелодии.              Пару минут ехали молча, согреваясь. Лера, сидевшая у окна, почти не двигалась — только пальцем вырисовывала что-то на запотевшем стекле.              — Ну и чем ты занимаешься, Лер? — наконец спросил Макс, глянув на неё в зеркало заднего вида.              — Учусь, — отозвалась она не слишком выразительно.              — А конкретнее?              — В музучилище. На вокале, — проговорила она тоном, как будто это вовсе не впечатляло. Потом, будто оправдываясь, добавила: — Не подумай, что я там шансон шпарю или академом голос срываю.              Макс хмыкнул.              — А что тогда? Рок, джаз?              — Всё подряд. Ну, кроме попсы дешёвой.              — А сама, что слушаешь? — поинтересовался он.              — Eminem, Radiohead, Portishead, Nirvana, Placebo — что-то цепляет, что-то мимо. Мама от них вешается, — усмехнулась и чиркнула ногтем по дырке в джинсах. — А ещё люблю Коржа, Бумбокс и Земфиру… Стрыкало иногда — под настроение.              Он краем рта улыбнулся.              — Бумбокс и Земфира — зачёт. Особенно ранняя Земфира. А вот Корж... ну, это уже не моё.              — Понятно. Не всем же нравятся песни про «жизнь-боль» под три аккорда, — съязвила Лера, но без злобы.              — Ну прости, что не кайфую под «Небо поможет нам» на повторе, — парировал он.              Она немного задумалась, а потом сказала:              — А так бывает, пробую сама что-то своё писать. Но пока только в голове.              — Круто, — кивнул Макс, теперь уже с явным интересом. — Значит, ты с амбициями?              Она скривилась, но не агрессивно:              — Ну, скажем так, не хочу всю жизнь в хоре на бэк-вокале у кого-то стоять. Хочу, чтоб меня было слышно. А не просто «девочка с хорошим голосом».              — Респект. А ты что-нибудь уже выкладывала? Записывалась где-то?              — Пока нет. На это время, деньги и нервы нужны. А у меня, по сути, только дерзость и горло, — ухмыльнулась она.              Он рассмеялся.              — Иногда этого достаточно, чтоб начать.              Я глянула на Леру — в её лице что-то поменялось. Всё ещё дерзкое, но будто на миг открытое.              — А ты чем занимаешься? Играешь с кем-то? — спросила она.              — Да не, — качнул он головой. — Уже давно нет. Сейчас больше по звуку — ивенты, свадьбы, корпораты. Ставлю аппаратуру, микрофоны, настраиваю, езжу на выезды. Бывает весело, бывает... так себе.              — Звучит как: «жизнь с огоньком, но без души», — вставила она.              Он усмехнулся.              — Типа того. Зато работа есть. А в мечтах — найти кого-то, с кем можно было бы сыграться. Сделать своё. Связка «гитара плюс голос» — вечная классика. Но чтобы не банально, понимаешь?              Лера чуть приподняла бровь.              — Ну, гитара у тебя есть. Осталось голос найти.              — Вот ищу, — взглянул на неё в зеркале. — Но ты пока не радуйся. Я ещё не уверен, что ты не псих.              Она усмехнулась уголком губ.              — А я вот как раз уверена, что псих. И с этим, дружок, придётся смириться.              Макс фыркнул.              — Ну, тогда поехали. Посмотрим, как ты орёшь.              Квартирка Макса была не так далеко, так что доехали мы быстро. Видно было, что юный звукач не купается в роскоши — однушка в облупленной хрущёвке, подъезд с тяжёлым запахом пыли и старой краски. Мы поднялись пешком на третий этаж, и нас встретила бурая железная дверь. Макс открыл её, приглашая нас внутрь со словами:              — Только не...              Но не успел договорить. Лера, шагавшая впереди, тут же зацепилась за отогнутый край линолеума у самого порога и чуть не впечаталась в стену узкой прихожей.              — Блять! — вскрикнула она, восстанавливая равновесие. — Ну спасибо! Было бы круто сказать заранее, что у тебя тут ловушки для гостей!              — Я ж хотел... — начал он, виновато приоткрыв рот.              — Хотел, да не смог, — отрезала она, стаскивая капюшон. — Ещё бы гвозди по полу раскидал — чисто для драйва.              Я не удержалась и фыркнула. Макс пожал плечами, точно не в обиде:              — Это чтобы сразу проверить, кто как держится на ногах. Условный кастинг в команду.              Лера смерила его прищуром, но уголки её губ всё же дрогнули.              — Ладно, звукач, записывай: я на ногах держусь уверенно, но терпение у меня — как спичка. Один чирк — и всё вспыхнет.              — Принято, — кивнул он. — У нас, значит, будет музыкальный дуэт с элементами пиротехники.              Она хмыкнула, и мы стали стаскивать с себя верхнюю одежду.              В квартире пахло кофе, как и в машине, но сюда добавлялись новые ноты — гитарные струны, старая пыль и тёплая ткань пледа.              Комната была убитой, но по-своему уютной. На окнах — светлые занавески, под ними — батарея, где сушились носки. У стены — диван с клетчатым пледом, пара подушек в потёртых наволочках с выцветшими рисунками. Всё это казалось не столько запущенным, сколько обжитым.              — Ну, хоть не в подвале. Уже радует, — прокомментировала Лера, оглядываясь.              — Дай пять минут, и ты захочешь сюда переехать, — усмехнулся Макс.              В углу стоял стол с ноутбуком, гитарный комбик, аккуратно смотанные провода, две гитарные стойки. Акустическая гитара лежала на диване, а электрогитара была прислонена к стене с таким почтением, как будто она тут главная.              Над столом — распечатки с текстами песен, клочьями приклеенные афиши, старые чёрно-белые фото каких-то рок-групп, и среди них — детский рисунок: двое на сцене с гитарами, один — явно Макс, второй — видимо был его старый друг Кирилл.              И тут Лера остановилась как вкопанная.              — У тебя что, винил? — раздалось у меня за спиной.              Я обернулась и увидела, как она почти благоговейно уставилась на патефон, стоящий на тумбочке у окна. Винтажный, тяжёлый, с ручкой сбоку и латунными деталями. Рядом — аккуратная стопка пластинок: The Divine Comedy, Genesis, Deep Purple, Led Zeppelin, Yes, Sting, Queen, Pink Floyd. Макс заметил наш взгляд.              — Это отец подогнал. Он у меня фанат, привозил пластинки откуда только мог. Патефон я берегу. Почти не включаю.              Лера продолжала разглядывать пластинки.              — Бережёшь правильно. Только вот «почти не включаю» звучит как преступление.              Он усмехнулся:              — Не каждый день приходят девчонки, которым это действительно интересно.              — Ну так запиши в блокнотик: сегодня особенный день, — отозвалась она. — Я, может, ещё и спою, если нормальную иглу поставишь.              Макс, похоже, не знал — смеяться или насторожиться. Я же просто наблюдала, как они осторожно кружат друг вокруг друга — как две кошки, решающие, будут ли играть или драться.              — Чай, кофе будете? — спросил он.              — Ага, чай, — пробормотала Лера, не отрывая взгляда от винила.              — А мне кофе, — сказала я, потому что уже с ума сходила от этого запаха.              — Погнали, — хмыкнул Макс и повёл меня в сторону кухни.              Паркет под ногами скрипел, местами был протёрт до древесины, но этим скрипом казалось, что квартира разговаривает.              Кухня была крошечной. Облупившиеся шкафчики, плитка, от которой отскакивали уголки, старенькая газовая плита с одной работающей конфоркой. На подоконнике — чайник, банка кофе, термос и кружка с самоуверенной надписью «Best Guitarist Ever».              Макс достал из шкафа три кружки, хлопнув дверцей.              — Ты как? Есть не хочешь? — спросил он, бросив взгляд через плечо.              — Не-а, — улыбнулась я.              — Ну и отлично. Всё равно у меня только пельмени и яйца, — сказал он с такой довольной интонацией, будто был рад этому.              Зажёг плиту, поставил турку и включил чайник. Металлический свист газа смешался с шорохом ложки о дно. Макс насыпал пару ложек кофе, налил воды и аккуратно размешал.              Когда турка зашипела, он чуть отодвинул её от огня, наблюдая, как поднимается золотистая и ароматная пенка. Потом снова вернул на пламя. Всё это делал спокойно, с ленивым вниманием музыканта, который знает ритм даже в мелочах.              — Лер, тебе чай с вареньем? — крикнул он в комнату, ухмыляясь.              Ответ не заставил себя ждать:              — А ты чего сразу не предложил с шампанским и клубникой? Или ты всех девчонок заманиваешь вареньем?              Макс прыснул со смеху и что-то пробормотал себе под нос, раскладывая ложки.              — Только аккуратно с ней, — шепнула я, усмехаясь. — Она может опрокинуть банку варенья прямо тебе на голову.              — Принято, — кивнул он. — Значит, чаепитие под напряжением.              — Да ты прям поэт, — донеслось из комнаты. — Ещё чуть-чуть — и я тебя почти зауважаю.              Он театрально приложил руку к сердцу и прошептал:              — О, великая честь.              Мы рассмеялись. Турка тихо вскипела, и он ловко снял её с огня.              — Вот, — сказал он, наливая кофе в кружку и протягивая мне. — Осторожно, горячее.              Запах был такой, что я едва удержалась, чтобы не вдохнуть его слишком жадно.              Когда мы вернулись в комнату, Макс поставил кружки на старенький столик у стены, который явно пережил не одну музыкальную эпоху. Свободного места на нём почти не было — тут и струны, и медиаторы, и тетради с текстами, и какие-то черновики аккордов, и даже паяльник. Лера сидела на диване, закинув ногу на ногу, и разглядывала гитару с видом эксперта, которому всё не нравится, но интересно.              — Это твоя рабочая? — кивнула она на электрогитару, прислонённую к стене.              — Ага. Fender. Старенький, но родной. У него гриф трещит, как мои нервы, — усмехнулся Макс, подходя ближе.              — Акустика норм, — оценила Лера, глядя на ту, что лежала на кровати. — Прям как из лагеря.              Я отпила кофе и оглядела пластинки у окна.              — У тебя там The Divine Comedy, Queen, Yes... — пробормотала Лера. — Прям музей. А русское есть?              Макс вздохнул, полез в ящик и достал ещё пачку.              — Вот. «Наутилус», «Кино», «Аквариум», «Алиса», «ДДТ». Только не говорите, что это всё — «папкина пыль».              — Ну уж нет, — фыркнула она. — Я хоть и истеричка, но с ушами. Цой — это почти как мантра.              Он усмехнулся, подошёл к дивану, взял акустическую гитару и прижал её к себе. Пару раз брякнул по струнам, настраивая звук, пощёлкал переборы — и комната сразу наполнилась вибрацией.              Зазвучали знакомые аккорды. Он начал тихо, вполголоса, почти не открывая рта: «Мама, мы все тяжело больны». Плотный, ритмичный звук бил прямо в грудь. Макс прямо-таки слился с гитарой — пальцы бегали по струнам уверенно и быстро, с какой-то хищной точностью, от которой невозможно было отвести взгляд. Его ладонь легко скользила по грифу, каждый аккорд ложился точно и резко.              Я смотрела, затаив дыхание. Два года назад я уже видела, как он умеет играть — тогда, в старом гараже, где стены дрожали от звука. Но всякий раз это поражало по-новому. В нём было что-то свободное, как будто он дрался с гитарой и при этом делал это чертовски красиво. Он умел замаскировать свой профессионализм под небрежность — и именно это делало его игру таким обворожительным зрелищем.              Лера вскинула бровь, но уже через пару строк негромко подхватила. Её голос лёг поверх ритма мягко, почти не касаясь его, но именно это слияние — мощная гитара и тихий женский вокал — сделало момент почти завораживающим.              — Господи, — вздохнула она после второго куплета. — Ну и старьё ты, конечно, поёшь.              — А ты же тоже пела, — заметил Макс, не глядя на неё, только чуть улыбнулся.              — Да потому что, блин, нравится! — буркнула она и тут же выпрямилась. — Но никому об этом не говорить. Если кто узнает — я тебя сдам.              — Принято, — кивнул он. — Тайна будет похоронена между медиатором и вареньем.              — Очень надёжно, — фыркнула она.              Мы засмеялись и Лера потянулась к кружке на столе.              — Да уж, — откинулась на спинку дивана. — Мы с отцом под «Кино» уборку делали. Ну, он убирался, а я бегала со шваброй и изображала гитариста.              Макс посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.              — Он у тебя, значит, по рок-н-роллу?              Она секунду помолчала, уставившись в кружку с чаем. Потом медленно повела плечами.              — Был, — коротко ответила. — Он вообще был по всему. И по сцене, и по гастролям, и по «разъездам без предупреждения». Вечно где-то мотался. Но зато у нас дома всегда играла музыка, даже когда всё остальное молчало.              — А кто он у тебя? Музыкант, типа… известный?              Лера резко подняла глаза. Холодная улыбка скользнула по губам.              — Никто, — ответила она. — Сантехник с колонками. Очень творческий сантехник.              Макс приподнял брови, но не полез дальше. Видно было, что Степанова что-то умалчивает, но мы оба не хотели на неё давить. Макс снова перебрал струны, как бы давая ей время.              — Мне всё равно нравилась эта жизнь, — сказала она, уже тише. — Мы жили в однушке с кривыми полами и тремя колонками на кухне. Но у меня была кассета с его записями. Сам клеил на неё обложку. Написал: «Для Лерки, чтобы никогда не молчала». Я вечно носила её в рюкзаке, будто это амулет.              За её иронией проглядывало что-то мягкое, почти детское, но она быстро это прятала.              — Давай лучше ещё чего-нибудь споём, — буркнула Лера. — Только не это твоё «мама, мы все…» — я ещё не готова сдохнуть под гитару. Есть что-нибудь другое?              — Ага, — усмехнулся Макс.              Встал, взял со стола медиатор, крутанул его между пальцами и снова сел на диван. Несколько секунд — и первые ноты «Беспечного ангела» наполнили комнату. Мелодия была мягче, спокойнее предыдущей. Макс играл сосредоточенно, но легко. Переборы были чистыми, ритмичными. Он начал негромко, с хрипотцой петь, и я ощутила, как у меня замирает сердце.              — «Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь. Любит праздники и громкий смех, пыль дорог и ветра свист...»              Я поймала себя на том, что тихо подпеваю, глядя на него. И ведь, чёрт побери, эти первые строчки были будто про Макса. Про его лёгкость, эту неуловимую свободу, про то, как он везде свой и в то же время вечно немного один.              Он доиграл первый куплет и припев, провёл большим пальцем по струнам и дал аккордам стихнуть. Чуть усмехнулся, но взгляд его скользнул к Лере — та устроилась поудобнее, поджав под себя ноги, подбородок лежал на ладони.              — Давай что-нибудь поновее, — сказала она, не меняя позы. — Ну, не прям «новое», но хотя бы не эпоха динозавров.              — Например? — Макс приподнял бровь.              — «Солнышко в руках». Демо, — ответила она и усмехнулась.              — Да ну, — фыркнул он. — Слишком просто.              Впрочем, не стал спорить. Щёлкнул медиатором по струнам — пробуя аккорды. Сам петь не стал, только задал мягкий, почти пульсирующий ритм. Лера вдохнула и запела. Сначала тихо, но потом голос стал крепче.              — «Я отрываюсь от земли, я от тебя на полпути, и мне так важно, что ты думаешь об этом…»              С каждым словом она поднималась выше. Макс только чуть покачивал головой, глядя на неё из-под бровей, пальцы уверенно двигались по грифу, а звук гитары ложился под голос идеально.              — «Огонь подружится с дождём. Мы будем делать это вдвоём, не вспоминая о проблемах и запретах…»              На припеве Лера подняла глаза, и голос её стал вдруг пронзительным — не громким, но таким, что по коже побежали мурашки. У меня снова сбилось дыхание, что-то внутри сжалось и расправилось одновременно. Её хрупкий, но до ужаса честный голос заполнял всё пространство.              Когда она закончила, тишина повисла в комнате.              — Вот это… — тихо выдохнула я. — Вот это было круто.              — Блин, — буркнула Лера и глянула на Макса. — Ты даже это умеешь не испортить.              — Спасибо, стараюсь, — усмехнулся он, снова начав наигрывать что-то несвязное.              — Хотя, конечно, слушаешь старьё и поёшь хиты школьных подворотен. Такое чувство, будто у тебя внутри радиоприёмник с антеннами в детстве застрял. Но мне, блин, нравится, — добавила она уже тише.              — Макс, — обратилась я к нему, широко улыбнувшись. — А почему ты играешь именно вот такое?              Он пожал плечами и усмехнулся:              — Ну, знаешь… у кого-то в детстве батя ставил «Руки вверх», а у меня — «Deep Purple» и «Yes». А мама — училка в музыкалке — с трясущейся рукой писала мне гаммы, пока я мечтал стать рок-звездой и сбегал на крышу играть переборами, — немного наклонил голову, глядя на струны. — Реперов вокруг много. Но мне всегда ближе было, когда дёргаешь струну — и она дрожит, как будто что-то чувствует. Не знаю... В гитаре есть тепло, а в битах — только пульс, — повернулся ко мне с кривой улыбкой. — Ну и плюс, гитару проще нести, чем драм-машину.              Лера усмехнулась и, не поднимая головы, пробежалась пальцами по краю кружки:              — Ага, и понтов в ней меньше. Значит, ты ещё и скромник? — прищурилась. — Или просто такой старпёр, что тебе и винил ближе, и душа поёт с хрипотцой?              Макс рассмеялся, откинулся на диван и развёл руками:              — Ну всё, раскрыли. Я официально пенсионер. Жду субсидию и «Кино» на повторе.              Она хмыкнула:              — Главное, чтоб не «Ты моя ненаглядная». А так — старей, Максик, красиво.              Он фальшиво прижал руку к сердцу:              — Как скажешь, Лерчик. Главное, чтоб ты под это ещё и пела.              Степанова закатила глаза, но на губах осталась едва заметная улыбка.              Мы ещё немного перебирали песни. Макс брал аккорды, Лера бросала строчки, я смеялась, когда они начинали спорить, кто там что напутал в припеве. Напевали всякое — от Цоя до каких-то странных забытых треков из нулевых, которые, казалось, никто кроме нас уже и не помнит. Было как-то тепло.              Когда очередная песня закончилась, Лера тихо сказала, и в её голосе не было ни сарказма, ни шутки:              — Вот теперь, может быть, я тебя уважаю.              Макс только пожал плечами, снова брякнув по струнам, на этот раз уже не в такт — просто шум, чтобы сбить тишину.              — Ну, а ты хороша, — выдал он. — Правда. Слушать приятно.              Она фыркнула:.              — Может, и соберём с вами группу.              — Я за, — сразу сказал он. — А ты? — посмотрел на меня.              Я усмехнулась.              — Я могу быть вашей фанаткой.              — Или тем, кто напишет о нас книгу, — хмыкнула Лера. — Назовёмся... «Носки на батарее».              — Или «Пыль и варенье», — добавил Макс, смеясь.              — «Чайник поёт блюз», — предложила я.              Мы переглянулись и все трое рассмеялись.              — Ладно, я в сортир, — бросила Степанова и вскочила с дивана.              Я усмехнулась, когда дверь за ней захлопнулась. Макс отложил гитару, потянулся за своей кружкой, а я села сбоку от него, подогнув ноги. Чуть повернулась к нему, заправляя прядь волос за ухо.              — Ну как тебе Лера? — улыбнулась.              Он глянул на меня поверх кружки, чуть прищурился и сказал:              — Она… классная. Нервы, конечно, как провода на морозе — дотронешься, и искрит. Но когда поёт — вообще другой человек, — сделал паузу, пытаясь подобрать слова. — Не знаю… что-то в ней есть. Внутри у неё — огонь, только она его глушит всё время, а он всё равно прорывается. Это… цепляет, — усмехнулся. — Короче, я бы с ней поиграл. В смысле — музыку. Перспектива есть. Но и просто человек она интересный. Не знаю, во что это выльется, но момент — хороший.              — Я рада, — не переставала улыбаться я.              Он отпил чаю, потом добавил чуть тише:              — Но ты же знаешь, как это бывает. Кто-то просто появляется и будто вспышка. А потом либо гаснет, либо… остаётся.              Взглянул на меня, а моё сердце замерло.              «Он говорит про себя. Про меня. Про нас».              Чуть улыбнулся:              — Не подумай, я в философы не записывался. Просто… давно не встречал никого к кому тянет, — а потом резко переключился: — Ну и не забывай — у нас уже есть потенциальное название группы. «Пыль и варенье». Звучит же?              Я рассмеялась и хлопнула его по плечу.              Когда Лера вернулась, она безапелляционно заявила, что уже поздно и пора двигать домой. Макс, как джентльмен, предложил нас подвезти, но Степанова тут же отрезала, что, мол, не готова снова возвращаться в его гремящую Ладу. Поэтому мы просто пошли на автобус — смеясь, переглядываясь и широко улыбаясь после уютного, почти лампового вечера.              — Ле-е-ер, — протянула я. — И как тебе Макс?              — Он не бесит, — тут же ответила она и затянулась сигаретой.              Я удивлённо посмотрела на неё.              — Ну, типа, в целом. Не бесит. Не строит из себя звезду, не лезет с понтами, не давит. Это редкость, — она шмыгнула носом. — А ещё у него руки нормальные.              — Так что, он тебе понравился?              — Не знаю, — она пожала плечами. — У него, блин, винил по алфавиту разложен. Наверно, если сильно постарается, то и с человеком справится. Хотя, конечно, поёт он старьё. Но я же… весь вечер под это старьё сидела с дурацкой улыбкой. Так что, видимо, зачёт, — посмотрела на меня. — Спасибо, что вытащила. Было не так уж плохо.              Казалось, это был высший комплимент от Леры. И он звучал лучше любых признаний.              Но несмотря на этот добрый финал, внутри меня всё ещё тлели слова Макса. Они жгли что-то внутри.