Глава 18

      Я правда хотела всё исправить. Я же просто… совершила ошибку. Хотела верить, что всё, что было до этого — больше неважно. Что есть только я и Серёжа. Что я не изменила ему. Но и сама в это не верила. Потому что продолжала винить и его тоже.              «Если бы он просто сказал… Если бы не молчал, не отстранялся… Если бы не выбрал пиво с Костей вместо меня…»              А потом снова пришёл мерзкий, липкий стыд.              «Что я наделала? Зачем? Это не была влюблённость. Это была слабость. Я просто пыталась сбежать от боли и влетела в новую».              Но это была измена. Пусть и без постели. Измена не телом — сердцем. А потом и чуть-чуть телом. Но достаточно для того, чтобы уже не было пути назад.              Ночью, когда я вернулась домой, на мне не было лица, хоть и не плакала. Мама сначала встретила меня с грозой в глазах, готовая сорваться, но как только увидела моё состояние — замерла.              — Что случилось?..              В горле стоял противный ком, словно я камень съела.              — Я… целовалась с Максом.              — Оля, с каким ещё Максом? — её руки легли мне на плечи. — С тем гитаристом?              Я кивнула.              — Ты к нему ездила?              Снова кивок и сразу — ладони на лицо. Потому что выносить мамин взгляд я не могла. Она обнимала меня несколько долгих секунд. А потом устало сказала:              — Оль… ну зачем?              — Не знаю… — всхлипнула. — И я не знаю, что теперь делать.              — Ничего, — выдохнула она. — Разберёмся…              — Серёжа меня бросит? — почти проскулила я, убирая руки от лица.              — Я не знаю. Это будет его выбор.              — А папа? — голос дрогнул. — Если он узнает…              Мама горько усмехнулась:              — Твой папа и без этого мечтает, чтобы вы расстались. Он считает, что всё это — детский сад.              — А ты?              — А я считаю… — она немного замолчала, — что ты — человек. И имеешь право ошибаться, — взяла меня за руку. — Я не буду говорить, что вы обязательно помиритесь. Это не та ситуация.              — То есть всё?              — Ты сама должна решить, что теперь делать. Если ты действительно хочешь бороться дальше — тогда борись.              А у меня не было сил бороться. Я просто тонула в себе, этой вине, отчаянии от того, что всё разрушила и не смогу склеить обратно. Особенно если скажу ещё хоть одно слово Серёже.              — А если он меня возненавидит?              — Тогда ты справишься.              

***

             Утром я всё равно ждала, что он напишет хоть что-нибудь. Его обычное «доброе утро, мась». Но телефон молчал и я тоже.              Меня тошнило от самой себя. Хотелось исчезнуть, раствориться, вернуться в прошлое, где ещё было всё хорошо. Где мы держались за руки, а не за нервы. Но время не отматывается.              Поэтому я просто… пошла в школу. Села на своё место рядом с тем же хмурым Мироновым, который будто бы и не жил вовсе. Или жил так всегда.              «Может, у него каждый день похож на мой сегодняшний?»              Или он просто давно смирился с реальностью, настолько, что это смирение переросло в полное безразличие ко всему. Кроме меня. Почему-то. Хотя и в своей манере.              Он, конечно, заметил мои синяки под глазами, покрасневшие веки и то, что я даже не накрасилась — впервые за два месяца. И была такой вымотанной, будто пережившая зиму внутри себя за одну ночь.              Миронов отложил телефон и уставился на меня чуть дольше, чем это было уместно. А я просто молчала, не в силах притворяться.              — Оля, — произнёс без своего фирменного скелетовского сарказма. — У тебя снова кто-то умер?              Можно было бы сказать: «я» или «моя душа», или «отношения, на которые я ставила всё». Но сил даже на иронию не осталось, поэтому я просто выдохнула:              — Нет, — и опустила взгляд, уставившись в парту, как в бездну, откуда нет обратной дороги.              Скелет чуть поморщился, почесал шею.              — Ну… ладно. Просто выглядишь… не как обычно. — И хотел было отвернуться, но вдруг тихо спросил: — Хочешь, я кому-нибудь рожу разъебу?              Меня будто током ударило. Я резко перевела взгляд в его спокойные глаза. Вид у него был такой, словно разбить рожу — это вообще не вопрос, а что-то вроде щёлкнуть пальцами.              — Господи, Миронов, ты дурак? Не надо никого бить! — сказала это слишком громко. Почувствовала, как несколько одноклассников обернулись.              Я тут же съёжилась. Скелет усмехнулся уголком рта.              — Всё, понял. Не надо. Спокойно, — и слегка отвернулся.              Я украдкой взглянула на него. Он был как обычно и в то же время — совсем не как обычно: ни шуточки, ни одной дурацкой фразы про зомби или понедельники. Между нами вдруг повисла странная, густая тишина.              — Я просто... — выдавила, лишь бы что-то сказать. — Переживаю из-за контрольной по геометрии. Не готовилась.              — Ага. Геометрия. Треугольники, они такие… депрессивные. Особенно прямоугольные.              Я почти улыбнулась. Не хватило буквально миллиметра. Миронов вдруг полез в рюкзак, вытащил помятый «Сникерс» и положил на парту, даже не посмотрев в мою сторону.              — Держи. Чтобы было чем заедать свои углы.              — Ты типа заботливый теперь? — пробормотала я, глядя на батончик.              — Типа жрать надо. А то сдохнешь тут, и мне потом перед классной отдувайся.              Кажется, я всё-таки совсем чуть-чуть улыбнулась, но прозвенел звонок. Саша с демонстративной сосредоточенностью открыл тетрадь, а я… так и не смогла сказать ему: «Мне плохо». Это бы ничего не изменило, тем более на геометрии.              Да и в Скелета с его «божественной» эмпатией я не особо верила. Он — последний человек на свете, от кого я могла бы ждать помощи. Он же… парень. Скажи я ему, что изменила своему парню — он бы просто плюнул мне в лицо. Учитывая его блистательный уровень сексизма, поддержки я бы не получила ни на грамм. Скорее, ведро грязи с хрустящей корочкой.              «Нет, Миронов — это точно не тот, кому можно довериться».              Контрольную я, кстати, и правда завалила. Что неудивительно, учитывая, что все выходные я провела либо в слезах, либо с Максом — сначала в его машине, потом у него дома.              «Идиотка».              На всех последующих уроках я судорожно проверяла телефон — в надежде увидеть хоть одно сообщение от Серёжи. Но его не было.              «Либо ему плевать, либо он умер. Либо — что ещё хуже — он как-то узнал. Узнал, что я ему изменила».              Мне казалось, что смерть — это даже лучше. Потому что если бы Серёжа узнал правду, он бы умер. Не физически, конечно, а от той боли, которая просто разрывает изнутри. Я не могла этого допустить. Но и сделать что-то сама — тоже не могла. Повести себя как нормальная, чёрт побери, девушка. Не молчать, написать ему, извиниться, сказать, что люблю, молить о прощении.              Но я так сильно боялась, поэтому молчание казалось самым безопасным вариантом. По крайней мере, пока я не собралась и не смогла снова быть собой. Или хотя бы кем-то, кто умеет любить и не обманывает всех подряд.              А уроки тем временем тянулись бесконечно, но может, это я просто тонула в своих мыслях. Таня и Маша, слава Богу, снова не стали меня трогать. И, честно говоря, я была им за это благодарна. Уж лучше равнодушные «подруги», чем лишние вопросы в такой момент.              Но Скелет, видимо, не мог просто отступить. Я даже не съела его «Сникерс». Никогда особо не любила этот батончик, но сейчас он особенно не лез в горло.              Миронов весь четвертый урок хмуро косился в мою сторону. Писал что-то в тетрадке, потом скрёб ногтем по парте, потом снова писал, потом вдруг толкнул меня локтем.              — Смотри, — развернул ко мне листок, на котором был нарисован грустный треугольник с глазами и подписью «пострадал на геометрии».              Я покачала головой. Хотела выдавить из себя хотя бы фырк, но не смогла.              — Безнадёжная, — вздохнул он и задвинул листок обратно в тетрадь. А потом наклонился поближе и прошептал: — Слушай… если что, после школы можем пойти ко мне… ну, в смысле, на веранду. Я пивас возьму. Посидим, поболтаем. Или просто потупим.              Я даже не сразу поняла, что он сказал. Мозг будто отставал от реальности на три кадра. «Пиво. Веранда. Скелет», — почему-то это прозвучало… нормально. Словно именно это сейчас и нужно было. Что-то, что могло хотя бы на чуть-чуть вернуть меня в реальность. Или, наоборот, отключить. Хотя бы на одну бутылку пива.              — На веранде холодно, — пробормотала. — На улице плюс шесть.              — Ну, одеяло есть. И ещё я тебе свои носки выдам. Пятьдесят процентов тепла гарантировано. Остальные пятьдесят — пиво.              Я чуть склонила голову. Он опять шутил, как будто всё в порядке и я не выглядела как зомби.              — Ладно. Только не надолго.              Он кивнул. Ни намёка на победную улыбку. Только короткое:              — Забились, — и развернулся обратно к окну, как будто ничего такого не говорил, и мы не договорились устроить мини-конец света с пивом и одеялом.              После школы вышли со Скелетом вместе.              — В магаз? — спросил он, поправляя рюкзак на плече.              — Угу, — выдохнула я, даже не глядя на него.              Шли молча. Мокрые листья прилипали к подошвам, воздух пах поздней осенью. Возле магазина Миронов остановился, придержал дверь и сказал:              — Я возьму по одной.              — Возьми лучше по две, — буркнула. — Чтобы голову выключить.              Он кивнул с серьёзным видом.              — Тогда может и чипсы? У них обезболивающий хруст.              Я не ответила, просто пошла следом. Просто хотела заткнуть внутри всё, что вопило — чем угодно.              — Кстати, ты знала, что в пиве витамин B? — вдруг спросил Скелет, гремя пакетом с бутылками и чипсами, когда мы вышли из магазина.              — Ага, как и в лапше быстрого приготовления, — выдавила я.              — Ну вот, мы почти диетологи, — подытожил он, и мы свернули во двор.              Холодный ветер сразу ударил в лицо, напомнив: «Эй, октябрь, вообще-то». Я поёжилась и закуталась в шарф. Миронов бросил на меня взгляд.              — Погнали на веранду. Там хоть не так ветрено. Посидим чуть-чуть, а потом… куда хочешь.              Я кивнула. Мне было всё равно, куда. Главное, чтоб не домой.              На веранде его дома действительно было чуть тише, но и холодно до дрожи. Я поёжилась снова, и он тут же открыл дверь в дом.              — Проходи.              И я прошла внутрь, даже не успев испугаться. Стянула кеды и повесила куртку на ближайший стул.              Мы прошли дальше. Его маленькая комната встретила нас неубранной кроватью и каким-то странным запахом — смесь сигарет, дезодоранта и чего-то жареного из кухни этажом выше.              Саша не стал включать свет, просто бросил пакет на стол и начал разрывать упаковку с чипсами. Протянул мне уже открытую бутылку. Я села на край кровати, взяла пиво.              — За что пьём? — спросил Миронов, усаживаясь напротив на пол и прислоняясь к шкафу.              Я хмыкнула.              — За то, чтобы хоть пару часов ни о чём не думать.              — Идеальный тост, — сказал он и чокнулся со мной бутылкой. — Даже ты его не испортила.              И мы молча пили в тишине, где не нужно было ничего объяснять. Пиво стало прогревать изнутри, смывая ком в груди, и я впервые за долгое время почувствовала хоть какую-то паузу между мыслями.              Мы сидели в его комнате, которая была на первом этаже. Раньше я стеснялась спросить, а сейчас уже было всё равно.              — Слушай, а чего у вас вообще такая квартира огромная? — кивнула вверх, к потолку. — У вас и второй этаж не маленький. Это что за роскошь такая?              Скелет хмыкнул, даже не удивившись вопросу.              — А вот. Накопил с газет.              Я почти фыркнула, а он вдруг вспомнил:              — Я тебе, кстати, так и не отдал за помощь. Пять соток, — потянулся к карману, но я махнула рукой.              — Забей, не надо.              Миронов завис, глядя на меня, будто я только что на полном серьёзе заявила, что Земля плоская. Потом убрал купюру обратно.              — Странная ты. Нормальные люди бы взяли. Хотя бы из принципа.              Я только пожала плечами, а он вдруг стал серьёзнее.              — Насчёт хаты… Три года назад у бати ещё был строительный бизнес. Своя контора, заказчики, стройки какие-то. Ну, вроде нормально было. Десять лет назад квартиру и купили, — сделал глоток пива. — А потом всё по пизде пошло. Один объект сорвался, потом второй, налоги, долги, суды… Короче, фирма сдохла, а батя остался с голой жопой. Сейчас сутками таксует. Я его неделями не вижу. Приходит под утро и то только поспать. Ни денег, ни хрена. Я вот газеты таскаю, чтобы хоть сиги и пиво купить.              Внутри всё сжалось от стыда — за то, что думала, будто только мне одной плохо. Села на пол, прислонившись к кровати, и осторожно накрыла руку Миронова своей ладонью, чтобы поддержать. Он чуть вздрогнул и тут же сильно нахмурился, опустив голову. Я сразу подумала, что он настолько нелюдимый, что даже прикосновений боится. Ведь я раньше особо его не трогала.              — Эй… — глянула на него, продолжая чуть сжимать его руку. — Ты чего?              Скелет, продолжая хмуриться, отдёрнул руку и накрыл её ладонью чуть ниже локтя — ровно в том месте, к которому я прикоснулась. Отвернулся, но я успела заметить в его взгляде что-то странное: боль, злость и какую-то обиду. И почему-то сразу решила, что это из-за меня и моего прикосновения.              — Блин, извини, — вскинула руки. — Я не хотела тебя жалеть, Саш. Просто хотела тебя поддержать.              Он сжал губы, отвёл взгляд. Потом резко выдохнул, лёг на пол и закрыл глаза согнутым локтем. А я сидела в непонимании, что вообще происходит. Боялась, что снова обидела его, потому что Миронов не принимал мою поддержку. И что, наверное, мне стоило бы уйти. Но вместо этого, я нарочито громко вздохнула и легла рядом с ним, не касаясь и не глядя на него.              Сквозь плотные занавески почти не пробивался свет уходящего дня. Было тихо, весь мир за стенами словно замер, оставив нас вдвоём в этом затишье. И вдруг… я заметила на потолке — тускло, но отчётливо — светились маленькие точки. Их было много. Мелкие пятнышки, аккуратно разбросанные по всей поверхности, как карта далёкого звездного неба. Подняла руку и указательным пальцем показала вверх:              — Это что… звёзды?              Саша отнял руку от лица, посмотрел туда же и хрипло усмехнулся:              — Ага. Мамка наклеила, когда мне лет шесть было. Я тогда спать ночью вообще не мог. Кошмары, блять, каждую ночь, — говорил спокойно, но голос дрогнул. — А потом, когда она их наклеила, я просто лежал и смотрел на них. И как-то отпускало. Мог, наконец, вырубиться. Без всей этой херни в голове.              Я сглотнула и всё-таки заговорила, снова боясь, что мои слова могут как-то задеть его.              — А я всё детство у бабушки проводила. И когда не могла уснуть, она рассказывала мне сказки. Придумывала их на ходу.              Миронов тихо хмыкнул и поднял руку к потолку — растянутый рукав худи чуть сполз, обнажив запястье.              — Я тогда представлял, что я, типа, космонавт. Лечу куда подальше, нахуй отсюда…              Я слабо улыбнулась, но взгляд невольно скользнул к его руке. В полумраке заметила тёмное пятно — как раз там, где раньше коснулась его. На бледной коже оно казалось особенно отчётливым.              — Это что? — не раздумывая, снова дотронулась до него.              Миронов тут же отдёрнул руку, натянул рукав до самых пальцев и коротко бросил:              — Ничего, — отвернулся к стене. — Ударился вчера. Забей.              Но я не могла просто «забить». Если бы это был просто ушиб — он бы не стал его прятать. Я приподнялась, опираясь на локоть, и попыталась поймать его взгляд, а он продолжал упрямо смотреть в шкаф.              — Ты мне не врёшь? Ты можешь не говорить… но только не ври.              Он сглотнул и надолго замолчал, что-то решая, борясь с чем-то, что давно пытался зарыть поглубже. Я ждала, просто смотрела на него, и он, кажется, это чувствовал, потому что вдруг повернулся. В его взгляде не было ни раздражения, ни насмешки. Только что-то детское, странное и до боли беззащитное.              А потом он медленно закатал рукав худи. Опустил глаза, будто ему было стыдно вообще это показывать, но всё-таки показал. На руке, чуть ниже локтя, расползался гигантский фиолетово-сине-розовый, чёрт побери, синяк.              — Вчера… — вздохнул, выдавливая слова сквозь зубы. — Мать ёбнула мне половником по руке. Типа я кошек не покормил. А я, блять, весь день на ногах был — газеты таскал под дождём, как дебил. Пришёл поздно, а ей, видишь ли, надо было на ком-то сорваться. Ну вот, сорвалась.              Я не сразу поняла, что сказать. У меня в голове не укладывалось, как это, чтобы родная мать… так.              — Саш… — только и выдохнула.              Он бросил на меня быстрый взгляд, потом покачал головой.              — Не говори ничего, — опустил рукав. — Ты не должна была это видеть. И знать. Вообще… я тебя звал не для этого. А чтоб пивас попить, — скривился, будто хотел усмехнуться, но не смог.              Внутри что-то сместилось, потому что Миронов вдруг стал совсем другим. И я не смогла оставить всё вот так — в тишине, с горлом, забитым тем, что уже давно должно было быть сказано. Поэтому просто наклонилась к нему и обняла за плечи, уткнувшись носом в его шею. Он вздрогнул, но не обнял в ответ. Ему словно было стыдно — за свои слова, этот синяк и всю свою жизнь.              А ещё я вдруг поняла, что нахмурился он несколько минут назад не потому, что моё прикосновение было ему неприятно, а потому что ему стало физически больно. Он терпел, как будто это тоже его обязанность. Как будто даже передо мной нельзя вскрикнуть и показать слабость. Нельзя выдать, что тебя, почти взрослого парня, бьёт собственная мать.              Саша долго молчал, а я просто держала его. Лежала, обнимала, вдыхала его запах, надеясь, что хоть так смогу его как-то поддержать. А потом он негромко выдохнул:              — Мамка у меня ёбнулась давно. Ну, прям нормально так. То ли биполярка, то ли ещё какая-то херня. Врачей у нас было, как тараканов — каждый что-то своё мямлил.              Я отстранилась и посмотрела на него.              — А где она сейчас? — спросила шёпотом, вдруг ощущая, как по спине пробежал холодок.              Он пожал плечами.              — Без понятия. Наверное, опять по улицам бродит. Она, когда не в дурке, тащит домой всех котов с улицы — больных и обосраных. Ставит им миски, а потом, конечно, ухаживай за ними я. Корми, лечи, выноси, если сдохли.              Всё внутри меня передёрнуло, а он криво усмехнулся:              — Сама-то только орёт или лежит. Или воет, потом опять орёт. И так по кругу. Без остановки.              Я сглотнула и, не глядя, спросила:              — А папа? Он что… не помогает ей?              — Ну, — медленно повёл пальцем по полу. — Они в разводе. Ну, типа. В процессе. Пока ещё живут вместе, но это уже, блять, не семья. Просто два чужих человека, застрявших в одной квартире. Разъехаться пока не могут. Да и дед больной...              Я легла обратно и посмотрела в потолок, на светящиеся в темноте звёзды. И меня накрыло… свой болью. Точнее, её отсутствием.              «В моей жизни… всё не так уж и плохо. Мама любит меня. Папа пусть и строгий, но он есть. Квартира, порядок, еда на столе. Меня никто не бьёт. Никто не орёт на меня просто так. Я думала, мне плохо. Но…»              — Я не знала, — прошептала.              Саша смотрел в потолок, словно ждал, что звёзды шевельнутся.              — Я не знала, — повторила чуть громче.              Он устало усмехнулся:              — Да откуда тебе знать. Я ж не хожу с табличкой: «Здрасьте, меня ёбнутая мамаша пиздит».              Я хотела ещё как-то его поддержать, но он прикрыл глаза рукой, будто хотел выключить весь этот разговор. В комнате повисла тишина и я остро ощутила, как ему было тяжело всем этим поделиться со мной. Мы же даже толком друзьями не были.              «А рассказывал ли Миронов про себя хоть кому-то? Он такой закрытый, так что вряд ли. Хотя… может, Лера, Глеб или Никита что-то и знают. И то — не факт».              Саша, видимо, почувствовав затянувшуюся неловкость, решил хоть как-то разрядить обстановку:              — Слушай, а пиво-то тёплое не станет? — чуть приподнялся на локте, глядя на меня со своим скелетным прищуром. — Я что, зря притащил четыре бутылки? Думал, отпразднуем окончание очередного хренового дня.              Я очень слабо улыбнулась.              — Ты романтик, Миронов.              — Т-с-с, не пали контору, — протянул мне бутылку и сел, прислонившись к шкафу. — Только между нами, ладно? А то слухи поползут, потом отмываться замучаюсь.              Я фыркнула, и мы оба сделали глоток, одновременно отведя глаза. Не стала спрашивать, знает ли правду про него кто-то ещё — не хотела снова нырять в эту тяжёлую, вязкую тему, в которой совершенно не понимала, как себя вести и как вообще можно поддержать человека.              Саша открыл вторую бутылку, взглянул на меня исподлобья.              — А у тебя что? Вид у тебя такой…              Я чуть усмехнулась.              — Бывает хуже.              — Ну это-то понятно, — буркнул он. — Но что конкретно?              Я замялась. Не хотела говорить. Уже не потому что он не тот человек, просто… стало стыдно жаловаться. После всего, что он рассказал.              — С парнем поругались, — наконец выдавила, глядя на бутылку в руках.              Саша несколько раз кивнул.              — Ясно.              Я ожидала, что он начнёт задавать вопросы или умничать, как люди иногда любят — мол, «да он козёл» или «ты лучше». Но он просто сделал ещё один глоток и сказал:              — Значит, день у нас и правда одинаково дерьмовый.              — Ага, — чуть улыбнулась. — Конкурс на самый неудачный день. Награда — дешёвое пиво и холодный пол.              — Ты охренеешь, но пол тут вообще-то тёплый, — постучал кулаком по ковролину. — Отец ещё когда бабки были, сделал подогрев. Типа «на будущее». Вот, будущее наступило, а у нас висит долг за коммуналку.              Я провела ладонью по полу и хмыкнула, больше от собственного стыда.              — А где твой дедушка?              — Спит, наверное, или кроссворды дрочит. Он наверху. Почти глухой, так что мы с ним как два соседа: я забываю мыть за собой посуду, он орёт, а я делаю вид, что не слышу.              Я тихо, но искренне засмеялась. Он посмотрел на меня, прищурился.              — И чего ты ржёшь?              — Просто… — пожала плечами. — Не знаю. Всё это странно. И ты странный.              — Сам в курсе, — наклонился к пиву. — Но ты тоже не сахар. Пришла, валяешься тут, пьёшь пиво, уставилась на звёзды и смеёшься.              — Лучше уж так, чем реветь.              — Ну, да, — усмехнулся. — Тут у нас, знаешь, такой клуб — для тех, у кого всё херово. Вход по билету «жизнь пошла по жопе».              — А выход?              Он задумался.              — А выхода нет. Только постоянный абонемент.              Я снова рассмеялась, уже от какого-то истерического отчаяния.              — Ты же понимаешь, — сказала я, успокаиваясь, — что вообще-то я не собиралась здесь задерживаться?              — Ага. Я тоже не собирался рассказывать тебе, как меня мать половником отъебашила.              Я снова усмехнулась, но потом чуть прикусила губу — стало совсем как-то неловко.              — Но знаешь… Спасибо, что рассказал, — тихо пробомотала.              Он наконец прямо посмотрел на меня.              — А ты бы рассказала про своего парня, если бы я не спросил?              Я отвела взгляд.              — Наверное, нет.              — Сильно с ним поругалась, да?              Я медленно кивнула и снова закусила губу. Мелькнула мысль, что может, стоило бы просто взять и сказать ему всё. Просто: «Я целовалась с другим». Это ведь звучит легче, чем: «Меня мать бьёт», «Отец банкрот», «У нас нет денег для оплаты коммуналки», «Я не ем в столовке, потому что родители не дают мне на карманные расходы», «Я разношу газеты, чтобы хватало на пиво и сигареты, лишь бы не свихнуться». «Я изменила парню» — это вроде как простая фраза. Простая по сравнению со всем тем, что вывалил на меня Скелет. Ведь он… наконец-то открылся. Вот — сидел передо мной такой уязвимый, с этими своими синяками на коже и в душе. А я не могла ему сказать. Потому что он бы не понял. Точно не понял бы. И смотрел бы на меня уже совсем иначе. Не так, как сейчас.              — Ну, бывает. Все с кем-то срутся, — сказал Миронов, сделав глоток.              Я не хотела оставлять всё так. Не сказать совсем ничего. Не тогда, когда он хоть немного стал искренним со мной.              — Да не в этом дело… — замялась, уставившись в пол. — Просто… я всё испортила. А теперь вот сижу, пью пиво, как будто оно что-то исправит.              Саша пожал плечами.              — Иногда пиво важнее, чем кажется. Не решает, но даёт выдохнуть. Хоть на пару глотков.              — А если я слишком выдохну и ничего потом не смогу исправить?              — Ну значит, не твоё было. Или ты заебалась тащить то, что уже мёртвое.              Я покосилась на него. Он снова смотрел куда-то в потолок, на светящиеся звёзды.              — Но если хочешь — иди, — повернул голову ко мне. — Пока не совсем всё в жопу скатилось. Только кеды и куртку не забудь.              Я тихо засмеялась, но не встала сразу. Ещё немного посидела рядом, молча, собираясь с силами.              Мне правда нужно было поговорить с Серёжей. Может, и не признаться, но хотя бы попытаться что-то наладить. Он ведь сам говорил, что любит меня. Несмотря на моё молчание, мою отстранённость, мои слёзы. И я, как дура, всё ещё верила, что смогу всё починить. Просто не знала — как.              — Я пойду, — наконец сказала. — Надо… кое-что попробовать исправить.              Саша кивнул.              — Спасибо за… ну, за всё, — встала с пола.              — За пиво?              — И за космос на потолке, — усмехнулась.              Он вытянулся на полу, снова прикрыл глаза.              — Обращайся.              Я хмыкнула и махнула Миронову рукой, выходя из комнаты. Он, как и ожидалось, не стал меня провожать, а мне это было даже не нужно.              На улице уже опустился вечер, мокрого темнеющего октября. Я шла медленно, боясь прийти домой слишком быстро. Возле детской площадки, где пустые качели подрагивал ветер, я присела на лавочку. Достала телефон и уставилась на аватарку Серёжи в «контактах» — он там улыбался как дурачок. Я смотрела на его лицо и верила: «Если сейчас позвоню, он чуть-чуть улыбнётся. И не услышит по голосу, как сильно я на грани».              Гудки. Один. Второй. Третий. Они длились вечность, пока наконец не наступила тишина. Серёжа не сказал ни «алло», ни «слушаю» — только его дыхание.              — Привет… — почти прошептала я.              В носу и глазах защипало. Я старалась держаться… сдержаться. Не зареветь сразу, как маленькая. Но он молчал. Молчал так долго, что это молчание начало звенеть в ушах. А потом глухо спросил:              — Ты плачешь?              Что-то внутри хрустнуло. Что-то важное и нежное сломалось. Я всхлипнула и начала сбивчиво говорить:              — Да! Уже столько дней, Серёж! И знаешь почему?! Потому что ты… ты мне не писал! Не звонил! А я… я сидела и думала, что больше тебе не нужна! Я знаю, что сама просила… Но я так надеялась, что ты всё равно… просто… просто появишься. Что ты поймёшь, что это был не запрет! Что приедешь, напишешь, скажешь, что мы справимся… А ты пошёл пить пиво с Костей!              Он выдохнул с каким-то сипом.              — Я не пошёл. Даже выйти не смог. Ждал, что ты напишешь. Хотя знал, что не напишешь. — Сделал паузу, а потом, с тяжёлой мужской сдержанностью продолжил: — Ты же сама сказала — не звони, не пиши. Я решил, что если нарушу, всё станет только хуже. Хотел дать тебе время, пространство, не давить. А теперь выходит виноват, потому что не полез, — коротко и сухо усмехнулся. — Прекрасно.              Я закрыла глаза так сильно, что из них вытекла новая порция слёз.              «Ну почему… почему ты такой? Почему, когда я говорю тебе "нет", "не звони", "не пиши" — ты и правда не звонишь и не пишешь? Почему ты не борешься за меня? Почему для тебя так важно это дурацкое "пространство" и это тупое "не давить"? Почему ты не можешь просто наплевать на все эти правила и нормы, приехать, обнять, удержать меня — особенно, когда мне так плохо?»              — Я не знал, что делать, Оль. Думал, может, ты меня ненавидишь или просто забила. Но мне не всё равно, слышишь? Ни на что. Ни на один твой вздох, — говорил ровно, спокойно, но от этого было только больнее. — А теперь ты звонишь и кричишь, что меня не было. А как я должен был понять, что можно? Что ты хочешь, чтобы я был с тобой, если ты меня сама отталкиваешь? Я не телепат, Оль. Я просто ждал, что ты сама дашь знак. Хоть какой-то.              Я согнулась на лавке пополам. Сжимала телефон так, будто если отпущу — он исчезнет. И шептала в трубку, дрожа всем телом:              — Прости меня, Серёж… Пожалуйста… Прости… Что всё так произошло… Я просто… запуталась… Прости… Прости…              Он шумно выдохнул и сказал почти шёпотом:              — Не плачь.              — Мне так стыдно… Прости меня…              — Мне тоже хреново. Мы то молчим, то ругаемся, потом извиняемся… Я просто хочу, чтобы всё стало спокойно. Без этих качелей. Чтобы ты писала, когда хочешь, а не когда уже не можешь. Чтобы я не боялся каждое утро, что мы опять что-то не так поймём.              Я молчала не в силах уже подобрать хоть какие-то слова, кроме самых важных: «Я изменила тебе, но я люблю тебя». Просто сидела и слушала, как он дышит мне в ухо.              — Я всё ещё люблю тебя, — сказал после короткой паузы. — Просто иногда кажется, что мы… рассыпаемся.              И мне отчаянно захотелось раствориться в этой осенней ночи или вернуться туда, где мы были счастливы. До всего этого. Но назад дороги не было.              Я с трудом выпрямилась на лавочке, вжимая телефон в ухо. Пальцы закоченели от ветра, но в груди всё горело.              — Нам надо как-то выбраться из этого, — прошептала. — Или это всё?              Он молчал и в этой долгой тишине, казалось, что весь мир вокруг застыл в ожидании его ответа.              — Я не знаю, — наконец сказал. — Я просто устал, Оль.              — Я тоже.              — Тогда, может, просто подождём? Пока не станет ясно, что дальше.              Я кусала губу, не веря, что всё к этому пришло.              — Серёж… Я… не хочу терять тебя.              — Я тоже не хочу. Просто пока не знаю, как быть.              И мы замолчали. Больше не было никаких обещаний, никаких «я приеду», «всё будет хорошо» и «мы справимся». Было просто два слишком уставших сердца, чтобы кричать. Слишком связанных, чтобы отпустить. И слишком надломленных, чтобы действительно остаться.