Глава 19

      Ноябрь тянулся вязко, молча и противоречиво. Это была не полная тишина, но и не та близость, к которой мы привыкли. Мы всё ещё были вместе, но внутри каждого уже зрела мысль: «Мы больше не те, кем были».              Переписывались редко. Серёжа писал мне «доброе утро», но уже не каждый день и уже без этого милого «мась». Иногда добавлял: «Выспалась?» или «Поела?» — и я понимала, что он всё ещё заботится. Я тоже отвечала коротко, боясь сказать лишнее. А порой и вовсе не открывала диалог. Эмоций почти не осталось — ни скобочек, ни смайликов, ни сердечек, ни дурацких картинок. Слово «люблю» теперь казалось почти неприличным — слишком громким для нашей хрупкой тишины.              Звонили друг другу один-два раза в неделю. И чаще — я. Просто чтобы услышать голос. Серёжа отстранённо рассказывал, как проходят дни, какие завалы в учёбе и на работе. Иногда жаловался на бессонницу.              Мы не ругались, но больше не играли вместе в «Варкрафт» и не смеялись.              За весь ноябрь он не приехал ни разу. Говорил: работа, учёба, помощь родителям, друзья. Всё что угодно — только не я.              Сначала я ждала. Надеялась, что он сорвётся, приедет, обнимет. Что мы снова будем дышать в унисон. Но он не приезжал. Может, тоже ждал, что я позову первой.              Скелет звал меня на вписки почти каждую неделю — в свою вонючую трэп-хату. А я весь месяц отказывалась. Не хотелось даже выходить из дома. До школы-то добиралась через силу, какие уж тут вечеринки.              Я почти не ела, сильно похудела, побледнела. Почти всё время плакала и задыхалась от слёз. Каждый день, расчёсывая волосы, я делала это с усилием. Когда расчёска застревала, я дёргала её так резко, что вместе с ней вырывались волосы. А потом — от боли — кусала себя за руку до красных следов. Просто, чтобы заглушить душевную боль — физической. Но это не помогало.              Больше не носила открытых кофточек — только водолазки. Прятала следы укусов и болезненности. Хоть как-то пыталась выглядеть нормально. Но я будто медленно умирала изнутри.              А потом не выдержала. Поняла: «Если сейчас не напьюсь — просто утону в слезах».              В последние выходные ноября Скелет уже даже не звал — перестал. И тогда я сама спросила его в пятницу посреди урока:              — Мы можем выпить? Сегодня или завтра?              Он вдруг уронил ручку и со вздохом поднял. На мой вопрос не сразу отреагировал — не поверил, что это я сказала. А потом придвинулся так близко, что я почувствовала запах сигарет и мяты.              — Ты чего, сдохнуть собралась? — пробурчал почти шёпотом, но в голосе не было злости — только тревога, запакованная в бычью грубость. — Или это ты так, по-романтичному, типа: «Сань, напои меня, чтобы я забылась нахуй»?              — Нет. Это не так, — соврала я, нахмурившись.              Он долго смотрел на меня немного сбоку.              — Ну хрен с тобой, — выдохнул. — Пойдём вдвоём на трэп-хату. Но бухать мы будем не как дебилы, а нормально. Тебе нужно поесть. Я, бля, макароны сварю.              Я фыркнула без улыбки, а он добавил:              — Не смейся, я умею. Без всяких соусов, но с солью, как положено.              Я нервно рассмеялась, но взгляд, наверное, у меня был странный, потому что он вдруг тихо сказал:              — Я тебе там сдохнуть не дам, ясно? Ни хрена ты у меня не соскочишь.              Растерянно кивнула. Он откинулся обратно, начал что-то листать в телефоне, но уже не комментировал.              Минут через пять, когда я уже почти успела пожалеть о своём предложении, снова повернулась к нему:              — А может… не вдвоём?              Он поднял глаза от экрана.              — В смысле?              — Ну, типа… может, соберём всех? Как раньше. Трэп-хата же не для двоих. Мне, если честно, не хочется... сидеть и рыдать под Скриптонита. Лучше ор и дебилизм.              Он внимательно смотрел, потом чуть хмыкнул.              — Ладно. Я думал, ты толпу не вывезешь. Но если хочешь — окей. Сейчас напишу всем, — снова уткнулся в телефон, стал строчить сообщения. — Только если в какой-то момент тебя реально пробьёт рыдать — предупреди. У меня целый плейлист для этого есть. Для полной эмоциональной деградации.              Я фыркнула. Он мельком глянул на меня и впервые за месяц тоже чуть улыбнулся.              — Сегодня в семь. Возьмёшь что-нибудь? Или мне тащить бухло и закусь на себе, как проклятому?              — Возьму. Что?              — Не знаю. Чипсы. И пельмени, — подался ближе. — Только, если придёшь — не молчи в углу, как призрак. Лучше уж вылей кому-нибудь пиво на башку.              — Окей, Миронов. Я постараюсь не умереть сегодня.              — А я постараюсь не всрать макароны.              На перемене я выловила Машу в коридоре, подхватила её за локоть и предложила пойти на вписку к Саше. Она уставилась на меня так, будто труп только что вылез из могилы и предложил выпить. Но потом всё же согласилась.              Перед последним уроком, я подсела к Миронову и спросила:              — Ты написал Лере? Она придёт?              Он не оторвал взгляда от телефона, что-то там досматривал, потом ответил:              — Написал. Она сказала, что не придёт.              — Почему?              — Да с каким-то там Максом они репетируют.              Я подняла брови от удивления:              — С Максом? Моим… Максом?              — Не знаю. Фамилию не уточняла. Мне вообще похер, кто там у них с гитарой, кто с флейтой.              Внутри всё сжалось. Честно говоря, я искренне порадовалась за них. За то, что они нашли друг друга, продолжали жить, двигаться вперёд — в отличие от меня. Они репетировали, что-то придумывали, пели и играли вместе.              Но боль всё равно оставалась. Боль от того, что Макс теперь был с Лерой. Почему? Ревность? Нет… наверное, не совсем. Скорее — ощущение, что я больше не могла быть частью их мира. У них уже была своя история. История, в которой меня больше не было.              Миронов наконец отложил телефон и взглянул на меня.              — Маша идёт?              Я кивнула.              — Отлично, — сказал он. — Значит, будет ещё кому тебя откачивать, если ты решишь сдохнуть.              Я закатила глаза, но ничего не ответила. Скелет всё ещё оставался Скелетом, но в этом был какой-то странный уют.              

***

             Мой план на вечер был простой — напиться до беспамятства.              — Оль, — начала Машка, пока мы тряслись в автобусе. — А твой парень вообще в курсе, что ты тусишь на трэп-хате Рыбы?              Я тяжело вздохнула и закатила глаза.              — Я не получала от Серёжи сообщений уже два дня. Так что… у него нет права голоса.              Она приподняла бровь.              — А, поняла. Это такой тонкий акт мести?              Я пожала плечами.              — Я просто хочу развлечься. И, желательно, не сдохнуть от страданий.              Машка фыркнула:              — Ну тогда супер. Напьёмся, потанцуем, немного поплачем в футболку Глеба. Я заберу у тебя пятую бутылку пива, чтобы ты не наблевала мимо толчка.              Я хмыкнула.              — Только ты, пожалуйста, не давай мне звонить Серёже. Ни при каких обстоятельствах.              — Замётано. Если потянешься к телефону — я тебя укушу.              Когда мы вышли из автобуса, я вдруг поняла: «Нужно хотя бы предупредить его. Пусть знает, что я больше так не могу. Не могу вечно сидеть в подвешенном состоянии, страдать и гадать, всё ли между нами кончено — только потому, что он не пишет». Возможно, я и правда хотела отомстить или наказать за это бесконечное молчание.              «Пусть подавится этим сообщением».                     Ольга [18:57]       Я иду к Скелету на вписку                     Выключила звук на телефоне и спрятала его в сумку. Мне было всё равно, что Серёжа ответит. Если вообще ответит. Я просто хотела забыться, сорваться, и, возможно, сделать что-то ещё более глупое, чем уже сделала.              Как только мы вошли в квартиру Миронова, мне тут же ударил в нос плотный запах табачного дыма, смешанный с чем-то сладким. Я обвела взглядом комнату и заметила кальян. И сразу поняла: «Сегодня я точно его попробую, потому что теперь — всё равно». Мне было злее, чем грустно. И думать о какой-то там морали я точно не собиралась.              «Но сначала надо выпить».              Саша, Никита и Глеб уже окопались за столом, кто-то включил музыку. Я швырнула на стол пакет с пельменями, чипсами и закусками.              — Вот, ешьте, пока вас не унесло на голодный желудок.              — О, ништяк! — Никита сразу вцепился в пачку чипсов. — А то я уже почти начал грызть стол.              — Пельмени? — протянул Глеб с видом сомелье. — Ну норм, классика трэш-жанра.              — Не выёбывайся, — буркнул Скелет, вытаскивая еду.              Утащил пельмени к плите, а я села за стол. Маша устроилась рядом со мной, сунула мне бутылку.              — Тостов не будет. Просто пей. Но не больше четырёх — я тебя потом не дотащу.              — Я не планирую валяться под диваном, — наивно сказала я и сделала глоток.              Миронов вернулся и резко хлопнул по столу стаканами.              — Всё, на плите варится ваша судьба. Скоро будем есть.              Никита наклонился ко мне ближе.              — Оль, ты чего такая тухлая?              — Я просто греюсь, — подняла бутылку пива. — Скоро растает лёд — и вы меня узнаете.              — Лёд?! — переспросил Глеб. — Ну всё, тащите водку, мы её растопим.              Все засмеялись, а я лишь отхлебнула пива. Честно говоря, мне даже было всё равно, что пить этим вечером. Пиво было тёплым, пузырилось на языке, как будто издевалось. Вокруг становилось всё громче. Я ушла в гостиную и уселась на диван, смотрела в никуда.              Дверь хлопнула.              — О-о-о! — Никита подпрыгнул на месте. — Мои подъехали.              В квартиру ввалились трое незнакомых мне парней. Один в длинном пуховике, второй с разноцветной чёлкой, третий вообще с гитарой. Кто-то пожал руки, кто-то по-братски хлопнул Глеба по плечу.              — Это Андрей, Фил и Гоша, — перечислял Никита, представляя новеньких. — Все свои. Учимся вместе. Только они на курс-два старше.              Саша, стоя в дверях кухни, сухо заметил:              — Если кто разольёт пиво на ковёр — будет лично пить из миски до утра.              Следом за технарями появилась Люда. Та самая Люда с прошлой вписки, но сегодня уже более бодрая. Она посеменила куда-то к колонке, начав что-то говорить про свой плейлист. Маша сидела рядом, тихо наблюдая за происходящим.              — Что скажешь? — спросила она, наклонившись ко мне.              — Кажется, я уже сожалею.              — Это хорошо. Значит, вечер будет интересным.              Я сделала ещё глоток. Потом ещё. Музыка стала громче, в комнате запахло энергетиком и сигаретами. Кто-то уже махал руками в такт, кто-то орал в ухо — просто потому, что хотел быть громче остальных. Маша кого-то узнала, поднялась, ушла вглубь комнаты, оставив меня на диване. Я осталась сидеть с пивом и мыслями.              Никто не звал меня танцевать. Никто не спрашивал, как дела. И слава Богу. Мне хотелось просто смотреть, как всё это шумит, крутится, смеётся, словно я сидела за стеклом и никто туда не заглядывает.              Кто-то включил Макса Коржа. Комната взорвалась хором, кривыми аккордами и бутылками, взлетающими над головами. Люда начала трясти волосами, Глеб подпевал, хотя не особо знал слов, Андрей стянул куртку и кинул её на кресло.              — Ну что, Оль, — бухнулся рядом Гоша с гитарой, — хочешь, сыграю тебе что-нибудь?              Я посмотрела на него так, будто он предложил мне вырезать аппендицит без анестезии.              — Лучше не надо.              — Да ладно! — не сдавался он. — Мне говорили, у меня бархатный тембр.              — А мне — что я остро реагирую на бархат, — сделала ещё глоток.              Гоша рассмеялся и, к счастью, отвлёкся на Фила, который уже наливал что-то мутное в пластиковые стаканчики. Я же потянулась за второй бутылкой пива.              В коридоре матерились, кто-то что-то всё-таки пролил, где-то посыпались крышки с кастрюль — походу, Андрей решил «разогреть чипсы». Маша уже плясала с Людой и какой-то девчонкой в топике с пайетками, которую я раньше здесь не видела. Саша сидел на кухне и курил, глядя в окно. Изредка кто-то заходил к нему стрельнуть сигарету, но быстро уходил обратно — видно было, что настроение у него стандартное: минус десять по шкале «не лезь».              Музыка перескочила на что-то клубное. Люда тут же заорала:              — О, это мой трек! — и начала трясти всем, чем только могла.              А я всё сидела на диване. Пиво уже не ощущалось на вкус, лишь лёгкая теплая пелена. Кто-то споткнулся о мои ноги — я не пошевелилась. Просто посмотрела вверх.              — Ой, прости, — буркнул парень в панамке.              — Ничего, — махнула рукой.              Он кивнул и ушёл. Я посидела ещё минуту. Или десять. Музыка долбила по ушам, воздух стал плотным, как в маршрутке в час пик. Казалось, что даже пыль в комнате уже стала пьяной. Я встала, почти не шатаясь. Протиснулась между танцующих, кто-то меня окликнул, но я сделала вид, что не слышу.              На кухне было почти тихо, только глухо басило из-за стены. Саша сидел на подоконнике в полумраке, курил и разглядывал пепел. Я подошла, вздохнула и, не говоря ни слова, села напротив на табурет. Он посмотрел на меня, чуть подняв бровь, но ничего не сказал. Я уставилась на пол. Потом на свои руки. Потом на холодильник.              — Саш… налей мне что-нибудь покрепче.              Он чуть склонил голову.              — Пиво не берёт?              — Пиво уже обиделось и ушло.              Он молча достал из-под раковины почти полную бутылку без этикетки, но по виду — водка. Или растворитель. Но в данном случае — какая разница? Нашёл чистую рюмку, налил половину, поставил передо мной.              — Запить хочешь?              Я помотала головой. Подняла рюмку, задержала дыхание. И одним глотком влила всё в себя. Глотка, кажется, не было — просто горло, в которое кто-то кинул факел. Я зажмурилась, согнулась пополам, закашлялась.              — Всё нормально. Я жива, — хрипло сказала, когда смогла вдохнуть.              Миронов поставил бутылку на стол, взял сигарету, но не закурил. Просто вертел её в пальцах. Я посмотрела на этого спокойного, закрытого, будто всегда выключенного человека — и внутри что-то щёлкнуло.              — Ты меня уже достал.              Он чуть прищурился.              — Чего?              — Чего ты сидишь тут один, и тухнешь? Все хоть как-то веселятся, а ты будто на похоронах.              Он хмыкнул.              — Твоих, что ли?              — Плевать, — отрезала я и резко схватила его за руку. — Пошли.              Миронов вздрогнул, но не сопротивлялся. Я буквально выволокла его с кухни. Мы протиснулись обратно в комнату, где стало ещё шумнее: кто-то уже начал дико смеяться, парни из техникума расселись по полу, кто-то разливал энергетик с водкой в пластиковые стаканы.              Мы плюхнулись рядом с кальяном — на ковёр, прямо среди чьих-то ног и куртки, брошенной кем-то поперёк дивана. Тёплый и липкий дым висел в воздухе. Саша устроился рядом, вытянув ноги. Я ткнула пальцем в сторону кальяна:              — Дай попробовать.              — Ты ж не куришь, — сказал Глеб, передавая мундштук Гоше.              — А вот сегодня начну, — протянула руку.              Скелет смотрел на меня сбоку. Взял у Гоши мундштук и подал мне.              — Держи, бунтарка.              Я взяла его, как что-то опасное, и посмотрела на Миронова.              — А если я сейчас задохнусь и сдохну?              — Ну, по крайней мере, не от страданий.              Закатила глаза и затянулась. Сильно. Слишком сильно. Дым ударил в горло, я закашлялась, согнулась пополам и выдала что-то между всхлипом и смехом:              — Блин… это что за гадость?              — Добро пожаловать, — сказал Скелет, откинувшись назад и взяв трубку обратно.              Я прислонилась к стене. Голова чуть закружилась, музыка зазвучала глухо, как через подушку.              Прошло пару минут. Мы просто сидели, слушая, как кто-то орёт под припев, не попадая в ноты. Кальян кочевал по кругу. Я смотрела на него, как загипнотизированная.              — Дай ещё раз, — попросила, кивнув на мундштук.              Саша протянул, на этот раз даже с лёгкой полуулыбкой. Я взяла, постаралась затянуться медленно. На выдохе получился огромный, плотный клуб дыма. Горло не жгло. Наоборот, стало даже… приятно.              — О, получилось, — сказала чуть удивлённо, сама себе.              В этот момент щёлкнула вспышка.              — Ха! Да ты просто кальян-королева! — Никита протянул телефон, показывая фото: я в полутьме, в дыму, с опущенными глазами.              Покосилась на него, но как-то без эмоций.              — Класс, — снова взяла бутылку.              Скелет фыркнул:              — Новобранец табачного фронта.              — Радуйся, что не сдохла.              Дым застыл волнами в комнате, запах яблока и чего-то ещё вязко висел в воздухе. Я откинулась назад, сделала глоток пива и вдруг заметила — Скелет сидит рядом как будто не здесь. Рука на колене, по привычке под щекой, губы сжаты, взгляд — куда-то мимо.              — А ты, часом, не слишком ли трезвый для всей этой вакханалии?              Миронов дёрнул бровью, лениво посмотрел на меня.              — Я? Да вроде норм.              Я молча протянула ему свою бутылку. Он качнул головой.              — Не хочу. Не лезет.              — Так, — с нажимом сказала, — если ты сейчас же не выпьешь, мы больше не друзья.              Он фыркнул, не сдержав усмешки.              — Ты месяц назад говорила, что мы вообще не друзья.              Я мотнула головой.              — Потому что ты дурак.              — Ага, спасибо, теперь всё ясно, — хмыкнул.              Я упёрто продолжала держать бутылку перед ним.              — Пей, Саш. Хоть глоток. Будь нормальным, хоть сегодня. Мне надо, чтобы ты был… ну… не как фонарь на кладбище.              Он вздохнул, посмотрел на бутылку, потом на меня — и всё-таки взял.              — Один глоток. Ради дипломатических отношений.              — Вот и славно, — кивнула я, чуть улыбнувшись.              Саша приложился к бутылке, потом морщась поставил её рядом.              — Фу. Тёплое, как моча алкаша.              Я прыснула и забрала бутылку обратно:              — Знаешь, у тебя язык, как у старого деда.              — А я и рос с дедом, между прочим, — ответил с серьёзным лицом.              — Ага. Это всё объясняет, — протянула я и снова затянулась кальяном.              Клуб дыма растёкся перед нами, как усталое облако. Я смотрела на Миронова сквозь дым.              «Хмурый, отстранённый, как будто и не на вписке вообще. Сидит, вздыхает».              И меня совсем переклинило.              — Так, — сказала, вставая. — Сиди.              — Что? — он приподнял бровь.              — Сейчас приду.              Я прошла мимо пританцовывающей Люды, мимо Филиппа с Андреем, которые спорили о чём-то, и направилась в кухню. Там, на столе стояла початая бутылка. Я схватила её, не обращая внимания на удивлённый взгляд Маши.              — Ты куда с ней?              — К Миронову. Он у нас сегодня слишком грустный.              Она что-то сказала, но я уже вышла. Саша всё так же сидел, чуть опираясь на колени. Бутылка пива стояла рядом, почти полная. Я плюхнулась обратно, поставила водку на пол и выдохнула:              — Так. Пей.              — Ты серьёзно?              — Абсолютно.              — Я не хочу.              — Саш, ты задолбал.              Он слегка отстранился, а я уже откручивала крышку. Налила в пластиковый стакан — почти до половины. Протянула ему.              — Пей. За нас.              — За кого?              — За друзей, — жёстко сказала я. — Или, если не хочешь — за то, чтобы я заткнулась. На выбор.              Он вздохнул и взял стакан.              — Ты не оставишь меня в покое, да?              — Никогда, — улыбнулась и налила себе.              Мы чокнулись, выпили. Я скривилась, он тоже.              — Вот теперь ты хоть на человека похож.              — Спасибо, — пробурчал он и откинулся назад.              — Ещё по одной?              — Оля...              — Нет, ну серьёзно, я сегодня одна так не выживу. Пей со мной, не ной.              Он вздохнул — опять. И протянул стакан.              — Ладно. Уговорила. Только чтоб ты тоже, понялa? Без выкрутасов.              — Ага, — налила снова.              Я не помню, сколько именно мы выпили. В какой-то момент счёт потерялся — стакан, потом ещё один, потом смех. И вот я уже зачем-то рассказывала Миронову, как в детстве поехала к бабушке в деревню и за мной по всей улице гнался разъярённый гусь. Я орала, бежала со всех ног, махала руками, а этот белый псих шипел и пытался ущипнуть меня за задницу. Бабушка стояла у ворот, держалась за живот от смеха, а я потом ещё неделю боялась выйти во двор. Почему-то тогда это казалось до слёз смешным — и сейчас тоже.              Скелет тоже уже плыл. Щёки розовые, глаза какие-то мягкие, полуприкрытые. Полулежал, облокотившись на пол, и смотрел на меня с какой-то дурацкой ухмылкой.              — Ты, кстати, красивая, когда не ноешь, — вдруг сказал он.              — А я не… — икнула, — …не ною.              — Ну вот и говорю, сейчас красивая, — усмехнулся и отпил ещё. — Даже очень. Почти как человек.              — Ты дебил, — хмыкнула я, но что-то внутри хлопнуло.              «Он сказал это… в шутку? Или не в шутку? Или — в шутку, но не совсем?»              Моргнула, и комната чуть поехала вбок. Музыка стала слишком громкой, смех вокруг слишком резким. Кто-то кричал, кто-то хлопал в ладоши, и всё это вдруг стало липким. Скелет что-то говорил, но я уже не слушала. Мутило.              — Подожди, — пробормотала и поднялась на ноги.              Мир качнулся, как лодка.              — Оль?              — Сейчас… я… — зажала рот рукой и сильно пошатываясь выбежала из комнаты.              Влетела в туалет и едва успела захлопнуть за собой дверь. На коленях, уткнувшись в ободок, я выдала всё: пиво, водку, боль, обиду. Глотки шли один за другим, жгли горло, выдавливали слёзы из глаз.              — О, пошло шоу, — услышала за спиной злорадный голос Миронова. Он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. — Можно? Или ты тут в процессе священного очищения?              Я только простонала что-то нечленораздельное в ответ, потому что снова вывернуло.              — Ладно-ладно, не блюй в мою сторону, — буркнул он и, казалось, зашёл.              Я услышала, как дверь мягко закрылась. Через секунду его рука осторожно убрала мои волосы с лица и собрала в кулак. Он присел на корточки рядом, чуть сбоку.              — Красавица, блять, — хмыкнул.              — Заткнись, — прохрипела я.              — Да я молчу-молчу. Просто держу волосы и любуюсь. Редкое зрелище — вершина человеческой деградации.              Я снова выдохнула, сгорбилась и прижалась лбом к стульчаку.              — Мне плохо…              — О, да ты гений наблюдения, — фыркнул он. — А я-то думал, ты так — в творческом экстазе.              — Саш...              — Чего?              — Отвали.              Но он не отвалил. Продолжал сидеть рядом и держать мои волосы. Мир вертелся, но хотя бы кто-то оставался рядом.              Когда внутри меня кажется больше не осталось жидкости, я села на пол, прислонившись к стене. Запрокинула голову и закрыла глаза.              — Можно воды?              — Воды? — переспросил Саша с тоном, в котором одновременно звучали удивление, издёвка и забота. — А водку уже не хочешь, нет? Пропал весь запал?              Я приоткрыла один глаз, глянула на него.              — Очень смешно.              — Ага. Сейчас притащу, — поднялся с пола, протянул руку и, когда я не сразу среагировала, просто аккуратно дёрнул меня за локоть. — Давай, поднимайся, барышня. Не собираюсь тебя тут оставлять, как дохлого голубя возле параши.              Я слабо хихикнула и сама удивилась, что смогла.              — Ты... почти милый, — пробормотала, опираясь на него.              — Не начинай, — отозвался он, придерживая под локоть. — А то расслаблюсь и стану заботливым долбоёбом. Никому это не надо.              Я села на край ванны.              — Сиди тут, поняла? В ванну не нырни.              Вышел, а я осталась сидеть на краю ванны, будто это было самое надёжное место на свете. В голове шумело, но теперь — не так страшно. Просто хотелось пить и чтобы Саша вернулся.              А вернулся он быстро. В одной руке — стакан, в другой — какая-то салфетка.              — Держи, — протянул воду.              Я жадно схватила стакан, сделала пару больших глотков. Горло обожгло холодом, будто вода проходила через меня насквозь. Я выдохнула, прижала стакан к груди.              — Спасибо.              Саша кивнул и уселся на корточки напротив у стены, глядя на меня с прищуром.              — Вот, королева вписок, завоевала трон возле унитаза. Горжусь.              Я криво усмехнулась:              — Ты просто завидуешь.              Он тоже усмехнулся:              — Бля, Оль… ну ты и накидалась.              Я не успела ответить. Всё внутри снова зашевелилось.              — Твою мать… — прошептала и бросилась к унитазу.              Всё, что я только что выпила, вылетело обратно с какой-то злой яростью. Саша снова встал рядом, снова собрал мои волосы в кулак, аккуратно откинул их назад.              — Ну вот. Заебись, — буркнул он. — Вода после поллитра водки — самое охуенное, что можно было придумать. Гениально, Оль.              Я хотела сказать, что он сам виноват — мог бы хоть предупредить, что так будет. Но не могла ни говорить, ни смеяться — только издавала жалкие звуки, пока меня снова выворачивало.              — Всё, блять. Завтра с утра — чай, лимон, и подберём тебе гроб. Белый. С ебучими розочками. Как ты любишь, да?              — Замолчи, — выплюнула остатки жидкости в унитаз и нажала на смыв. Когда поднялась с колен, будто чуть-чуть почувствовала себя снова человеком. — Ох… кажется полегчало.              Саша посмотрел на меня, приподняв брови, оценивая степень моего «полегчало», и с совершенно серьёзным лицом сказал:              — Ну что, может, возвращаемся? Там бухло ещё не допито, кальян тлеет, и Люда, по ходу, уже лезет на стол с голой жопой. Ну разве можно такое проебать?              Я закатила глаза, опершись о стену.              — Иди на хуй, Саш.              — Туда, между прочим, очередь, — не моргнув, отозвался он.              Я фыркнула, чуть покачнувшись на месте.              — Я хочу спать, — пробормотала. — Как никогда в жизни.              Миронов кивнул, потому что это был самый разумный выбор в этой ситуации.              — Мудро. Пошли, — подставил руку, чтобы я могла на него опереться.              Комната встретила нас темнотой и тишиной. Только с улицы пробивался мутный свет от фонаря, рисуя на стене блёклое пятно. Я, не раздеваясь, рухнула на кровать лицом вниз и зарылась в подушку. Саша подошёл, резким движением накинул на меня плед. Потом, пошарив рукой в темноте, приоткрыл окно.              — Чтобы ты не задохнулась своим перегаром.              Я помычала в подушку что-то оскорбительно-непонятное даже для себя. Миронов задержался у изголовья.              — И да. Если вдруг ночью решишь снова блевать — постарайся добежать до толчка, а не на ковёр.              Я хмыкнула. Он выдохнул и вышел, оставив за собой щёлку в двери. В комнате стало чуть прохладней, а ещё — спокойнее. Настолько спокойнее, что я тут же вырубилась. И даже ни одной ужасной мысли не промелькнуло в голове.