Глава 20

      Утром я проснулась, и тут же поняла, что моя голова решила умереть отдельно от тела.              «Чёрт побери, я уже и забыла, что такое похмелье».              Последний раз башка так гудела после школьной дискотеки, где мы напились вместе с Серёжей…              «Блин. Серёжа».              Я вообще-то не вспоминала о нём весь вечер. Ну, если не считать после третьей бутылки пива и пары рюмок водки — тогда вроде бы перестала.              Уставилась в серый потолок маленькой комнаты, на облезлую люстру, и вдруг осознала: «Надо бы узнать хотя бы, сколько времени». Полезла в карманы в надежде на чудо, но, конечно, безрезультатно. Вздохнула и начала выбираться из постели.              Как только приподнялась, голова отозвалась с новой мощью, будто кто-то выстрелил мне в лоб из пушки. Я зажмурилась, тихо выругалась, а когда опустила ноги с кровати… Поняла, что мои ступни находятся не на полу, а… в тазике.              Я распахнула глаза, ошарашенно уставившись на свою неловкую позу. В голове было пусто, всё как в тумане. Я почти ничего не помнила. Зато отлично помнила, как пыталась не утонуть в собственной рвоте, а Миронов стоял рядом и держал мне волосы.              Вспомнив это, я тут же скрутилась пополам от волны стыда.              — Дура, — простонала себе под нос и с достоинством, достойным жертвы похмелья, вытащила ноги из тазика.              Повернула голову и увидела стакан воды на тумбочке. Моргнула. Ещё раз.              «Он был здесь и вчера? Или появился утром? Это вообще реальность?..»              Мозг судорожно пытался вспомнить, а руки тем временем уже схватили стакан, и я выпила воду почти залпом.              Мысленно поблагодарила того святого, кто его сюда поставил: «Пусть это будет Маша. Или хотя бы Люда. Ну уж точно не Миронов. Этот гений сарказма, скорее, подложил бы мне под голову бутылку, чем заботливо налил воды. Хотя… Он ведь держал мне волосы в туалете. Пусть с ноль процентов сочувствия, но факт есть факт».              Еле волоча ноги, я вышла из комнаты и огляделась в коридоре, пытаясь найти свою сумку. В квартире было на удивление тихо. Ни тебе запаха перегара, ни сигаретного угара — только мой собственный дракон изо рта напоминал о ночных приключениях.              У входной двери на тумбочке лежала моя сумка — в том же месте, где я её оставила. Маленькое чудо: всё ещё на месте и, кажется, не ограблена. Кто бы мог подумать, что среди всей этой пьяной вакханалии никто не заинтересуется содержимым моей косметички? Удивительное везение.              С кухни доносилось какое-то тихое бормотание. Я повернулась и увидела, как за столом сидели трое: Никита и Глеб — выглядящие так, будто они пережили ядерную катастрофу, — и чуть более живой Миронов. Те двое держались за головы, уныло зависая над коробочками с дошиком. А Скелет — развалился в позе «бог похмельного утра», нога на ногу, сигарета в зубах. Видимо, первая за день. И, судя по его виду, точно не последняя.              Он первым заметил меня в дверях — медленно поднял взгляд, прищурился от утреннего света, затянулся и с ленивой ухмылкой проговорил:              — О, проснулась, принцесса. Как там тазик, ещё с тобой?              Я закатила глаза, но не без иронии. Он был первым, кого я увидела в этом аду, и — как ни странно — первым, кого я захотела видеть.              — Тазик лучше меня, — хрипло ответила я, сделала шаг вглубь кухни и вцепилась в спинку стула. — А вот твой голос — нет.              Саша хмыкнул, убрал сигарету в сторону и сделал глоток из своей кружки — пахло чем-то травяным.              — А «спасибо» за первоклассный сервис будет? — усмехнулся. — Тазик, вода, форточка, плед. Ещё немного и шоколадку на подушку положил бы.              — Вот бы тебе этой шоколадкой в лоб, — буркнула я, плюхаясь за стол.              Он подвинул ко мне упаковку «Доширака», которую Глеб так и не вскрыл.              — Угощайся. Вилка есть. Воды горячей налью. Или могу сам скормить, как больной курице.              — Может, просто заткнёшься? Минут на пять?              — Могу, — пожал плечами. — Но зачем? Я ж тебе настроение поднимаю.              — Боже, за что мне всё это… — простонала я, уронив голову в руки.              Никита тихо захихикал, но тут же замер, будто громкий звук мог его убить. Глеб застонал, опустив голову в локти. Была атмосфера полного морального краха.              Саша склонился ко мне чуть ближе, и, сбавив тон до почти серьёзного, сказал:              — Я думал, ты ночью ещё пару кругов навернёшь до толчка, но ты вырубилась. И да, ты храпишь. Знаешь, так... жалобно, — выдержал паузу, смотря на меня из-под бровей. — Прямо как бездомный щенок под дождём. Только с перегаром.              Я хотела что-то колко ответить, но вместо этого сглотнула — может, от неловкости, может, от горечи вчерашней ночи. Или потому что знала — он не просто издевался. Он… мне помог. И, чёрт возьми, мне это было важно.              — Спасибо, — тихо буркнула я.              Миронов внимательно посмотрел на меня — без ухмылки, без приколов — и просто кивнул.              — Всегда пожалуйста, дурында.              Боже… Этот дурак каким-то образом умудрялся быть одновременно милейшим созданием и самым едким типом на планете.              — Ладно, сначала умыться, потом завтрак, — пробормотала себе под нос.              Подошла к сумке, выудила спасительную зубную щётку, затем телефон — и увидела одно уведомление.                     Сергей [19:14]       Будь осторожна                     И всё. Ни «ты серьёзно?», ни «тебе заняться нечем?», ни «позвони, когда вернёшься домой». Только эти два сухих слова, как будто между нами не любовь, а инструкция по технике безопасности.              Сердце болезненно дёрнулось. Всё смешалось — вина, обида, злость.              Он ведь молчал два дня: ни строчки, ни звука, и вот — единственное, что смог выдавить из себя: «Будь осторожна». И я даже не знала, что бесило сильнее — то, что он не написал больше, или то, что, несмотря ни на что, всё равно волновался.              Я тяжело выдохнула и зло накатала:                     Ольга [11:43]       Я жива       Доброе утро                     С этими словами я отправилась в ванную и с тоской уставилась на своё помятое отражение: осыпавшаяся тушь, стёртые стрелки, волосы в стиле «после урагана».              «Кайф. Просто огонь».              Неудивительно, что Скелет с утра извергал сарказм — он же видел вот это.              «Кажется, я никогда не научусь умываться перед сном после тусовок. Хотя, если подумать, вчерашняя ночь — особая. Так сильно я ещё не напивалась».              Приведя себя в состояние «почти человек», я снова взглянула в телефон — вдруг Серёжа всё же ответил? Увы. Тишина. Я сжала телефон в ладонях, глубоко вздохнула, чтобы не заорать в голос, и вернулась в кухню. Молча подошла к гарнитуру, схватила первую попавшуюся кружку. На всякий случай её понюхала — вроде чистая. Забросила чайный пакетик, налила кипяток, села.              Каждое движение было резким, как будто каждое из них протестовало против моего существования. Смотреть на кого-либо желания не было. Я просто сидела и слушала: Никита и Глеб бубнили что-то несвязное, жаловались, как им плохо, и горько сетовали, что «вчерашний последний стакан был явно лишним».              «Ага. Именно последний стакан виноват. Конечно».              А Миронов молча выкурил половину второй за утро сигареты, потом затушил её и лениво потянулся.              — У тебя что, похмелье и ненависть ко всему одновременно? — буркнул он, подперев щёку кулаком.              Я бросила на него взгляд поверх чашки и ничего не ответила, только шумно сделала глоток чая.              — Ага, диагноз подтвердился, — кивнул он с фальшивой серьёзностью. — Угрюмость в острой форме. Прогноз: всё как обычно.              — Хочешь, чтобы я тебе этой кружкой двинула? — прошипела я.              — Не хочу, — пожал плечами. — Но выглядит так, будто ты и правда можешь. Страшная ты, Оль. Может, тогда лучше «Дошик»? У нас тут изысканный выбор: «говядина» и «курица, сдохшая в страданиях».              — Я не буду, — сухо ответила я. — У меня организм еле дышит.              — Ну да, забыл, — усмехнулся. — Ты же у нас эстет. Не ешь, зато страдаешь красиво. Щёки впалые, глаза грустные — прям ходячий артхаус.              Я вздохнула, не в силах ни спорить, ни смеяться. А он продолжил, но уже тише:              — Ты с утра как ёжик в тумане… только без милоты. Больше как ёжик, которого всё заебало, и он ищет, кого бы укусить. Ты в норме, а?              Я посмотрела на него — он сидел всё так же расслабленно, но глаза были внимательные. Ни тени насмешки — только это дурацкое, сбивающее с толку сочувствие, которое у него получалось хуже всего. Потому что он никогда не делал это по-нормальному — только вот так, в проход, между фразами.              — Просто… настроение — говно — буркнула я. — Утро тяжёлое. Всё бесит.              — Ага, — кивнул он. — Тогда «Дошик» отменяется. А то ещё подавишься из принципа.              Миронов допил свой чай, встал, прошёл к подоконнику и обернулся.              — Если захочешь снова блевать — беги в толкан или к своему тазику, главное, не на ковёр, — в очередной раз напомнил. — А если вдруг решишь, что хочешь поорать на кого-то, то я на балконе.              Я прищурилась, глядя на него:              — Специально говоришь, чтобы я пришла поорать на тебя?              Он чуть склонил голову:              — Наоборот, — и вышел.              «Единственный человек, на кого мне по-настоящему хотелось бы сейчас наорать — это Серёжа».              Странное, противоречивое приглашение Скелета могло бы спасти меня от саморазрушения. Я могла бы просто прийти и всё ему вывалить, вскрыться, выплеснуть, разнести по фактам. Но я не могла…. потому что он бы не понял. Точно не понял бы. А, скорее всего, ещё и осудил бы. Поэтому я была почти благодарна, что он сам не лез с расспросами. Так даже было проще.              Допив чай, я молча вернулась в комнату, где провела ночь. Забралась под одеяло, уткнулась носом в подушку и подумала: «Если сейчас расплачусь, может, полегчает?» Но слёз не осталось — только злость.              Уставилась в чат с Серёжей, жадно выжидая хоть что-нибудь — точку, смайлик, звонок с наездом, что я отправилась на вписку к Скелету. Да хоть что-то. Но ему, похоже, было уже глубоко плевать с высокой колокольни.              Два часа я пыталась прийти в себя. То замирала в тишине, то снова тянула одеяло на голову. Заснуть не получалось — мысли навязчиво вертелись в голове. Где-то за дверью ребята тихо бубнили, кто-то плескался у раковины, шаги шаркали по полу. Никто не включал музыку, никто не смеялся — всё было как в замедленной съёмке, потому что каждое движение давалось с усилием, через «не хочу».              Когда я почти провалилась в дрёму, телефон завибрировал прямо в моей руке — я его так и не выпустила.                     Сергей [13:36]       Хорошо, что жива                     У меня задрожали ладони — от злости, от обиды. Хотелось разбить этот чёртов телефон о стену, швырнуть так, чтобы куски пошли по всем углам. Ударить кого-нибудь, закричать. Но я просто села. Глубоко выдохнула и уставилась на люстру.              «Ненавижу тебя, Серёж».              Встала, подошла к куртке, молча оделась.              В гостиной ребята лежали, залипая в телефоны, даже не подняв глаз. Никому до меня не было дела.              Я надела сапоги и уже собралась уходить, как Скелет буркнул:              — Я тебя не провожаю. Башка гудит.              — Ясно. И не надо. Сама дойду, — бросила я и хлопнула дверью, не дожидаясь ответа.              Хотела кричать. Хотела придушить Серёжу за его «почти» игнорирование. За то, что я одна пыталась спасти то, что ещё можно. Как будто это нужно было только мне.              Не выдержав, я набрала его. Гудки тянулись вечность. А потом он, наконец, взял трубку. Я не дала ему и рта открыть — прошипела:              — Ты бесишь.              На том конце — только его дыхание. Но я не остановилась.              — Бесишь, что ты просто молчишь. Что ответил тупое «будь осторожна» и «хорошо, что жива», будто тебе плевать, что со мной и как. Что я тебе пишу, а ты будто делаешь одолжение. Бесишь, что мы почти не говорим. Не смеёмся. Не любим. Бесишь, что стал как чужой. Бесишь, что ты больше не приезжаешь. Ни в одну грёбаную субботу. Даже не спрашиваешь, как я себя чувствую.              Я громко выдохнула, прогладывая ком в горле:              — И ещё больше бесишь, потому что я… потому что я всё ещё люблю тебя. Потому что, чёрт возьми, скучаю. А ты… будто уже давно всё решил.              Секунда тишины — и Серёжа заговорил. Не громко, но с тем спокойствием, за которым всегда пряталась буря:              — А ты не думала, что я тоже заебался, Оль? Что я не резиновый? Я не робот, который включается по команде «спаси меня».              Он осекся, шумно выдохнул, потом резко добавил:              — Ты орёшь, что я не приезжаю. А зачем? Чтобы сидеть и смотреть, как ты делаешь вид, будто всё окей?              Он говорил быстро, сбивчиво, и каждое слово звучало как пощёчина:              — Ты спрашиваешь, где я был? Да, блять, нигде. Тут я был! Всё время! Писал — ты холодная. Звонил — ты «занята». Я не чужой, Оль. Это ты отдалилась. Тебе интересен кто угодно — только не я. Макс, Лера твоя, эти вписки, Скелет, вся эта хрень. И я сижу и думаю — нахрена мне всё это, если каждый раз чувствую, что ты меня уже давно забыла.              — Не смей, — прошептала я. — Не смей так говорить. Я каждый день думала, как нам снова наладить…              — Только думала, — перебил он. — А я жил этим, понялa? Каждый день! Жил, пока ты строила себе мир, где меня всё меньше.              Он резко выдохнул, и в голосе прорезалась боль, почти срывающаяся на крик:              — Мне надоело быть тем, кто тянет. Кому всё время надо больше. А ты... тебе ведь проще надо, да? С кем-то, кто близко, не с вечными «работаю», не с этими ебучими недосыпами.              — Я ни с кем, кроме тебя, не хочу быть! — сорвалась я.              Мои руки дрожали, меня всю трясло от злости, обиды, вины. Я просто так хотела, чтобы Серёжа был рядом. Влепить ему пощёчину, а потом, чёрт побери, обнять.              — Правда? — его голос стал резче. — А чего тогда я всё время узнаю последним? Ты вечно где-то — у кого-то, с кем-то. Макс, Скелет, вписки... А я — как будто для фона. Чтобы было кому написать, когда накроет.              — Думаешь, мне легко?! — выкрикнула. — Я выла в подушку весь ноябрь, пока ты делал вид, что у тебя всё нормально!              — Да потому что мне не до истерик, Оль! — рванул он. — Я пашу, сплю по три часа! А ты — «я пошла к Скелету», «я познакомила Макса и Леру»! Да ты вообще слышишь себя?!              — А может, это ты там уже с кем-то, а?! — прошипела я. — Может, ты там уже трахаешься направо и налево, а я тут жду тебя как последняя дура?!              Он выдохнул. Голос стал ледяным.              — Ты больная, что ли?              — Я устала, Серёж! Устала жить на расстоянии! Я не хочу больше болтать по телефону и просто переписываться! Мне надоело это всё!              Он замолчал на секунду, потом тихо, почти срываясь:              — Мне тоже, Оль.              — Тогда приезжай, — выдохнула я. — Просто приезжай. Мы поговорим. Глаза в глаза. Без этих звонков.              Серёжа молчал, а я продолжила, уже не с криком, а с отчаянной, почти болезненной надеждой в голосе:              — У тебя же скоро день рождения. Тебе будет восемнадцать. Ты можешь переехать в Нижний. Снять квартиру, найти тут подработку. Мы сможем быть вместе нормально.              — Что?.. — в его голосе было что-то между удивлением и злостью. — Ты серьёзно сейчас?              — Да! Я серьёзно! Я не хочу ждать ещё два с половиной года! Я хочу, чтобы ты был здесь, со мной! Это реально, надо просто захотеть!              Повисла тишина. А потом он, уже хрипло, с надрывом, сказал:              — Хочешь, чтобы я всё бросил? Отца, который тянет всю семью? Мамку, которая одна с сестрой? Думаешь, я просто так живу? Думаешь, я не хочу к тебе? Я хочу. Каждый день хочу. Но не могу.              — Я не прошу бросать! — выкрикнула. — Я прошу выбрать! Нас! Себя! Ты же просто выгораешь, Серёж, ты не живёшь уже!              — Не пошла бы ты на хрен, Оль? — смертельно спокойно сказал он и сбросил звонок.              Мне показалось, что вся улица на секунду замерла. Я осталась с гудками в ухе, с разбитым дыханием и с пустотой в груди.              «Теперь всё по-настоящему рушится».