Глава 21

      Две недели. Две грёбаные недели полной тишины. Ни звонка, ни сообщения, ни даже дурацкой точки. Ни от меня, ни от Серёжи.              Я чётко осознавала — всё, конец.              Но злость куда-то ушла. Я снова рыдала круглыми сутками, цепляясь за надежду — может, хоть слово, хоть что-нибудь. Но была только тишина, которая медленно выгрызала меня изнутри.              А потом решила: «Я приеду. Приеду к нему на день рождения. И плевать, что будет скандал. Хоть с мамой, хоть с папой, хоть с чёртом лысым. Просто возьму и сбегу к Серёже. В надежде, что ещё можно что-то исправить».              Двенадцатого декабря, в пятницу, я сбежала после третьего урока. Никому ничего не сказала, даже маме не написала. Потому что сама не знала, чем всё это закончится.              «Может, Серёжа просто прогонит меня, и я вернусь обратно, как дура. А может… может, останусь. Может, помиримся. Может, всё ещё можно склеить».              Я помнила, что у него пары заканчивались где-то к трём, но точное время забыла. И не знала, пойдёт ли он потом работать. Просто надеялась: ну хотя бы в свой день рождения он даст себе отдохнуть, хотя бы в этот день.              Мчалась по перрону в расстёгнутой парке, с пакетом в руке. Там был мой подарок — фигурка Артаса Менетила из «Варкрафта» — его любимый персонаж. На тот момент это была целая роскошь. Я вытрясла до копейки свою копилку — так хотела его порадовать, а может, задобрить.              В электричке было полно народу — все куда-то ехали. Мне чудом досталось место рядом с милой бабулей. Я воткнула в уши наушники и включила трек, который играл на последней вписке у Миронова — Скриптонит, «Космос». И, чёрт возьми, меня пробрало до мурашек.              Я никогда не слушала такую музыку. Никогда она меня не трогала. Но после встречи с Сашей многое сильно изменилось. И, возможно, не в лучшую сторону.              Вышла из вагона и почти бегом рванула к остановке — надеялась успеть на автобус. От техникума до дома Серёже ехать минут тридцать — он у него был на другом конце города.              Когда я, запыхавшись, наконец добралась до его подъезда, шумно плюхнулась на лавку. Сидела, пыталась отдышаться, привести себя в порядок, но сердце колотилось так, будто бежала марафон.              Боялась ему писать. Боялась, что не ответит или, хуже — снова пошлёт. А так — я просто приехала. Сюрприз. Пусть и не самый желанный, но я всё равно надеялась. Надеялась, что он хоть чуть-чуть, совсем чуть-чуть, обрадуется.              На улице было не холодно — около нуля, с неба сыпались редкие снежинки и таяли на моей парке. Но я просидела на лавочке почти сорок минут и начала коченеть. Руки без перчаток дрожали, я глубже запихивала их в карманы. Ноги в тонких джинсах тряслись. Я зарывалась носом в шарф и дышала ртом, пытаясь согреть лицо.              Солнце почти село — фонари загорелись в половине четвёртого. И вместе с этим светом во мне погасла надежда.              «Серёжа не придёт. Может, он вообще не собирается домой. Пошёл к Косте или к своим из техникума — у него же день рождения. Зачем ему возвращаться?»              Уже почти расплакалась, вся дрожала и не чувствовала ног. Закрыла глаза, просто чтобы не видеть больше ничего.              И вдруг — голос.              — Что ты здесь делаешь?              Моё сердце остановилось. Я подняла глаза, и мир перевернулся.              Перед подъездом стоял Серёжа. Смотрел на меня, будто не верил, словно я ему привиделась.              Мы не виделись два месяца и за это время мы оба изменились.              Я сильно похудела, осунулась, щёки ввалились. Волосы стали редкими, сухими, ломкими — я часто выдирала их расчёской, когда не могла сдержаться. А на руках остались следы от укусов, которые я прятала под рукавами.              А Серёжа… это был уже не тот уверенный, яркий парень, которого я знала. На нём была тёмная куртка с капюшоном, взгляд — уставший до предела. Он тоже похудел, скулы стали резче, под глазами — серые синяки, будто он не спал вечность. Щетина, сжатые губы. И глаза… такие пустые, словно внутри всё выгорело.              И это была моя вина. Только моя вина.              Я больше не могла сидеть. Глаза защипало. Вскочила — едва не выронила пакет с подарком — и бросилась к нему. Вцепилась в него всей собой. Крепко обняла, боясь, что он сейчас уйдёт, исчезнет, что всё это — сон. Он не обнял в ответ — просто стоял с руками в карманах.              — С днём рождения, — прошептала я в его куртку, не в силах поднять голову и встретиться с его взглядом.              Серёжа стоял, не двигаясь. Я вцепилась в него, а он… просто стоял. Замер, не зная, как дышать со мной.              Мне было страшно поднять голову. Я просто не могла — прижималась к нему, пока из глаз текли горячие слёзы. Он был рядом и в то же время — такой далёкий, будто между нами всё ещё оставались эти две недели тишины и ещё что-то хуже.              — Ты совсем дура, что ли?.. — вдруг хрипло спросил. — Мёрзнешь тут одна…              Я подняла голову, выдохнув в его куртку, и достала из пакета коробку — протянула. Руки дрожали, как и голос.              — Это тебе… Подарок. Я давно хотела… — слова путались, всё звучало глупо, жалко, но я говорила, потому что молчать было ещё страшнее.              Серёжа взял коробку, не глядя на меня — только на неё. Повернул в руках, сжал.              — Ты зачем приехала, Оль? — тихо спросил, без упрёка. — После всего. После этих наших ссор. После всего этого дерьма, — опустил взгляд, не находя слов. — Я не знаю, как теперь с тобой разговаривать.              Я не выдержала и шагнула ближе. Он опустил коробку, выдохнул:              — Но ты приехала.              И этого оказалось достаточно, чтобы что-то внутри него дрогнуло. Серёжа резко шагнул ко мне — обнял. Не как раньше — не нежно, а так, будто хотел удержать меня от всего мира. Схватил, крепко, туго и я вцепилась в него обратно. Зарылась лицом в его куртку и почувствовала — он дрожит.              — Спасибо, — прошептал мне в волосы. — Что приехала.              Мы стояли так несколько минут, посреди тусклого двора, среди снежной слякоти, замёрзших фонарей и усталого города. Стояли, измученные, сломленные, чужие, но всё-таки — вместе.              Серёжа посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде не было ни радости, ни гнева — только растерянность и тяжесть. Я вытерла лицо рукавом, выпрямилась и, не глядя в глаза, выдохнула:              — Может… может, отметим твой день? Как-то.              Он качнул головой, глядя куда-то в сторону:              — Не хочу, — голос был совсем глухим. — Не до этого, Оль.              Я понимающе кивнула.              — Тогда… — замялась, глядя на его куртку. — Может… просто посидим у тебя?              Он на секунду задержал взгляд на мне, потом коротко кивнул.              — Пошли.              Шагнул вперёд, и я заметила, как его чуть повело, будто ноги подкосились от усталости. Я сделала шаг рядом, не касаясь, и тогда он вдруг… протянул руку. Я аккуратно вложила свою ладонь в его — так естественно, словно и не было этих двух месяцев. Но его пальцы были холодными, почти деревянными, не крепкими — слабыми.              Когда мы подошли к двери его дома, он просто открыл и впустил меня внутрь, как раньше. Я чувствовала, как от страха дрожат ноги, что в квартире будет не тише, а громче. Громче всего, что между нами не сказано.              На девятом этаже Серёжа достал ключи, щёлкнул замок. Я помнила, как раньше, открывая эту дверь, он всегда оглядывался и говорил: «Готовься, тебя сейчас снесёт Вика». А я смеялась и успевала только раскинуть руки, потому что на меня с криком «Оля-я-я!» уже бежала его младшая сестра.              Теперь тишина была гулкой. В прихожей пахло борщом и чем-то горелым — возможно, свечкой, или пылью. Или просто напряжением, которое невозможно вымыть с пола.              Из кухни вышла его мама. Тётя Надя больше не улыбалась — ни уголка губ, ни теплоты в глазах. Она посмотрела на меня, как будто я — человек, которого предпочли бы не видеть. Даже не враг, не гость, а… ошибка. На ней был домашний костюм, чуть нарядный. Плечи прямые, волосы собраны в аккуратный пучок, а лицо — камень.              — Здравствуйте, тётя Надь, — тихо сказала я, почти шепотом.              Она молча кивнула, даже не «привет» — просто чужой, сухой кивок. Серёжа стоял сбоку, не встревая. Он тоже чувствовал — холод матери, тишину дома, и, наверное, был к этому готов, а я — нет.              Из комнаты выглянула Вика. В домашней пижаме, с распущенными волосами. На секунду замерла, увидев меня. И… не бросилась, не закричала, не подбежала с обнимашками — просто посмотрела. Слабо и вежливо улыбнулась, как старой знакомой.              — Привет, Оль.              — Привет, Викуль, — едва выговорила я.              Она сразу спряталась обратно. И эта тишина стала ещё громче, страшнее, плотнее.              — Где папа? — спросила я, надеясь перевести разговор, хоть как-то сделать этот момент менее невыносимым.              — В части, — коротко ответил Серёжа. — Уехал на этой неделе. Надолго, вроде.              Папа у него был всегда как тень — где-то на фоне, редко дома — сдержанный, ровный военный. И его отсутствие теперь ощущалось острее, чем если бы он просто молча сидел в соседней комнате.              — Мы у меня, — сказал Серёжа матери и повёл меня по коридору в свою комнату, как будто защищая, словно больше не хотел, чтобы я соприкасалась с этим домом, который когда-то был для меня вторым.              Я шла следом, чувствуя на себе взгляды, которых не было. Холод, который не тёк по трубам, а лился из всех щелей.              И только когда за нами закрылась дверь его комнаты, он выдохнул и прошептал:              — Не стоило тебе сюда приходить.              Внутри всё кольнуло, но я лишь кивнула и обернулась. Комната осталась прежней. На стенах — всё те же постеры из игр. Открытый шкаф, как всегда, был забит книгами: сборники научной фантастики и фэнтези, романы про войну и выживание вперемешку с комиксами в потрёпанных обложках.              На компьютерном столе — привычный хаос: брелоки с игровыми символами, флешки, зарядки, какие-то безделушки. Клавиатура и мышка стали ещё более потёртыми, чем я их помнила.              На полках — те же фотографии: маленький Серёжа с семьёй, мы вдвоём на фоне Эйфелевой башни, и ещё одна — с Последнего звонка после девятого.              Каждая мелочь отзывалась болью в груди. А комната будто поблекла, потускнела. Как Серёжа, как и я.              Он опёрся спиной о дверь, плечи его опустились, и я ещё больше заметила, как сильно он изменился — не только внешне, а даже в жестах. Раньше он всегда двигался легко, уверенно, даже когда был уставший, а теперь каждый шаг давался через усилие.              — Я не хотел, чтобы ты это видела, — глянул куда-то мимо. — Меня вот так. Этот бардак, этот дом, всё.              Я чуть улыбнулась, выдохнула:              — Серёж, я не за этим приехала.              Он беззвучно хмыкнул.              — А зачем тогда? Чтобы убедиться, что я ещё жив?              Я не успела ответить — он сел на край кровати, потёр лицо ладонями, пальцы дрожали.              — У меня уже месяц как ощущение, будто я в тупике. Учёба, работа, дом — всё навалилось, и я просто не вывожу. Прихожу, ложусь, и... всё. Даже думать не хочу.              Я шагнула ближе, но он поднял руку и тихо, почти шёпотом сказал:              — Не надо. Не трогай. Просто... не сейчас.              Я остановилась. Серёжа посмотрел на меня уставшими глазами — с красноватыми прожилками, следами вечных недосыпаний и бессонных ночей.              — Я скучал, Оль. Каждый грёбаный день. Но я не знал, что с этим делать. Казалось, что если напомню о себе, ты опять исчезнешь, а я больше не вывезу.              Я медленно опустилась рядом, не касаясь, и прошептала:              — Я не хочу больше так. Но я не знаю, как нам дальше.              Он повернул голову, долго смотрел, потом тихо выдохнул:              — Я тоже не знаю. Но если уже пришла… не уходи, — это прозвучало не как просьба — как признание поражения.              И я просто не выдержала. Подалась к нему, перекинула ноги, устроилась на коленях… как раньше. Как когда-то, когда мы были другими. Он уже не сопротивлялся. Я села к нему на бёдра и крепко обхватила руками за плечи. Хотела обнять его всего, сжать до костей. Прижалась лбом к его шее, а Серёжа на секунду застыл, потом медленно обнял.              Мы были так близко, что я чувствовала, как дрожит его дыхание. Его ладонь осторожно скользнула к моему лицу. Пальцы коснулись щеки, он неуверенно провёл ими.              — Я больше не могу злиться на тебя, — тихо сказал он. — У меня просто не осталось на это сил.              — Я тоже, — прошептала.              Он чуть кивнул, уткнулся лбом в мой.              Не знаю, сколько мы так просидели — лоб ко лбу, не шевелясь, почти не дыша, только ощущая тепло друг друга. Как будто этим можно было что-то спасти. Залатать все дыры. Склеить всё, что трескалось уже месяцами. Но всё внутри болело, словно кто-то держал меня изнутри за горло.              — Серёж, — голос тут же дрогнул. — Расстояние убивает нас.              Его пальцы на моей талии сжались чуть крепче, они дрожали. Он пытался это скрыть — не получилось.              — Ты столько раз обещал, что мы справимся, — я всхлипнула, не выдержав. — И я тебе верила. Даже когда всё вокруг уже рушилось — всё равно верила.              Он провёл большим пальцем по моей щеке — и этот жест, такой нежный, такой бережный, вдруг ранил сильнее слов. Слёзы полились снова. Я прижалась лбом к его щеке, а потом крепко-крепко обняла за плечи.              — Нам надо отпустить друг друга, — прошептала ему в самое ухо.              Он на миг окаменел — ни вдоха, ни выдоха. Но потом тихо, хрипло произнёс:              — С чего ты взяла, что я смогу тебя отпустить?              Чуть отстранился, глядя прямо в меня. В этом взгляде было всё — обида, растерянность, злость, страх, но больше всего — бессилие.              — Я, может, и должен. Потому что мы друг друга просто ломаем, — горько усмехнулся, без тени улыбки. — Но, Оль… я уже не умею жить без тебя. Ты где-то там, и я знаю, что ты дышишь, ходишь, смеёшься… но не со мной. И это… будто сердце выдирают медленно, руками.              Я всхлипнула. Хотела что-то сказать — оправдаться, успокоить, хоть как-то залатать эту рану, но он качнул головой:              — Не говори, — сказал почти шёпотом. — Я сам всё понимаю. Просто… знаешь, что самое дерьмовое? — провёл рукой по волосам, глаза потемнели. — Что даже если ты уйдёшь, я всё равно завтра проснусь и первым делом подумаю: «Как она там? Елa что-нибудь? Не замёрзла?» И это, блять, не лечится.              В груди всё болезненно сжалось. Внутри что-то умирало — под тяжестью этой боли и безысходности. Серёжа коротко фыркнул, без тени смеха:              — Я бы, может, и отпустил, но не могу, понимаешь? Не могу.              Он замолчал, глядя на меня, и прикусил губы. Притянул меня ближе, так крепко, что я услышала его сбившееся дыхание. Он уткнулся лицом в мою шею. Его ладони дрожали на моей спине. А я плакала беззвучно. За нас обоих.              Я не хотела отпускать. Всё тело сопротивлялось, цеплялось за него, как утопающий за воздух, но внутри уже всё понимало — мы заканчиваемся.              Подняла голову. Он тоже — медленно, будто через боль. Наши глаза встретились. И в его взгляде было всё: и то, как сильно он меня любит… и то, как устал бороться. Я прижалась губами к его губам. Это был не нежный, не тёплый, не лёгкий поцелуй. Это был поцелуй, как крик, как спазм в груди, как «пожалуйста, не уходи». Он был дрожащим, неровным, тяжёлым. Таким, что мы оба понимали: «Может, это последний раз». Серёжа отвечал резко, горячо, а я застонала в этот поцелуй, не сдержавшись. Не от желания, а от боли. От невозможности удержать. От того, что всё вот оно — рядом, в руках… и всё равно уходит.              Он шепнул сквозь поцелуй, не отрываясь:              — Оль… я не хочу тебя терять…              И я разрыдалась прямо в его губы.              — Нам нужно расстаться, — выдохнула я, дрожа. — Серёж… пожалуйста. Мы так устали. Мы только раним друг друга.              Он медленно закрыл глаза, а потом резко запрокинул голову назад и глухо ударился затылком о стену, словно хотел себя вырубить, чтобы не чувствовать, не понимать.              — Блять, — тихо выдохнул он, от рвущей его изнутри боли.              Его челюсти сжались, на секунду дрогнули пальцы, всё ещё лежащие у меня на талии. Потом медленно он опустил голову, открыл глаза и прямо посмотрел на меня. С тем самым взглядом, от которого раньше перехватывало дыхание, а теперь просто ломало внутри. В его глазах плыло море, но ни одна слеза не падала.              — Знаешь, я думал, что хуже уже не будет, — коротко, почти безжизненно усмехнулся. — А вот, оказывается, может. Потому что теперь я вижу, как ты реально уходишь, — потёр ладонью лицо, сильно провёл по глазам. — Я столько раз прокручивал это в голове. Думал, что если случится — выдержу. Что, может, даже выдохну спокойно, — покачал головой, криво усмехнулся. — Ни хрена. Я не могу без тебя, понимаешь?              Я тихо прошептала:              — Серёж…              — Что, Оль? — он резко посмотрел, будто хотел разозлиться, но не смог. — Что я должен сделать, а? Сказать «ладно»? Отпустить? Посмотреть, как ты уходишь, и потом ещё жить с этим?              — Да, — всхлипнула. — Нам надо… простить друг друга. Просто… отпустить.              Он хрипло и надломленно засмеялся.              — Я не могу.              Опустил голову и говорил уже тише:              — Если уйдёшь — я не остановлю. Не потому что не хочу. Просто… всё. Сил нет. Я выдохся.              Я снова заплакала, не сдержавшись, а он, словно окончательно надломился — резко, почти болезненно обнял меня. Уткнулся лицом в мою шею, и я почувствовала, как у него дрожит подбородок.              — Не уходи сейчас, — прошептал еле слышно. — Просто побудь со мной ещё. Я не прошу ничего. Ни «всё вернуть», ни «начать заново». Просто останься… хоть на пару часов. Пока я не поверю, что всё кончено.              Я дотронулась до его влажной щеки, и поняла, что под пальцами слёзы. Он продолжал прижиматься к моей шее, но я поймала его лицо ладонями, подтянула чуть ближе. Он не хотел — не сопротивлялся, но и не помог. Его губы были прямо у моего подбородка, и я едва-едва коснулась их. Он выдохнул в этот поцелуй, как в последний раз. Сжал меня сильнее, прижал к себе, не отпуская. Его губы дрожали. Это был не поцелуй любви. Это был поцелуй выжженной земли, где когда-то всё цвело — тёплый, солёный, как прощание, от которого невозможно оторваться.              А потом мы замолчали. Просто дышали рядом, впиваясь друг в друга взглядом, дыханием, памятью. И в этой тишине уже не было надежды — только тепло, остаток нежности и любви, которую не получилось спасти.