Глава 22

      Расставание с Серёжей, наверное, стало самым трудным решением за все мои шестнадцать лет.              Когда я ехала к нему, всё ещё надеялась: мы обнимемся — и всё станет как прежде. Что сможем быть счастливы, просто переживём это, справимся, но когда я увидела его… таким, каким он стал за эти два долгих месяца без меня… Я собрала в себе последние силы и попросила его закончить всё это. Прекратить мучить друг друга.              Я даже не смогла признаться ему в измене. Пусть это был всего лишь поцелуй с Максом — ничего больше — но всё равно ошибка. Если бы я сказала об этом, Серёжа бы не выдержал. Он уже был разбит. А моё признание стало бы не просто ударом — оно бы добило его. Я не сказала не из страха, а из милосердия. В его хрупком, надломленном состоянии — это была бы фатальная трещина.              А я не могла больше мучить ни его, ни себя, поэтому и предложила расстаться — ради нас обоих. Попробовать жить дальше. Вдруг бы получилось? Забыть, похоронить нашу любовь, оставить её только в воспоминаниях. Но это было невыносимо тяжело. Почти невозможно.              В тот день, когда мы уже не обнимались, и слёзы наконец высохли, я сказала, что мне пора. Серёжа настоял, что проводит. Я пыталась отказаться, но он, как всегда, уцепился за своё:              — Не спорь. Я провожу.              Даже в этот момент — с разбитым сердцем, с выжженным взглядом — он оставался самим собой — упрямым, заботливым и любящим.              Мы шли до остановки молча. Его рука пару раз случайно коснулась моей — и каждый раз он чуть отдёргивал пальцы.              На вокзале он без слов достал мелочь, купил мне воду из автомата, сунул в руки.              — Пей, — тихо сказал. — У тебя губы потрескались.              Я едва сдержалась, чтобы снова не расплакаться. Он смотрел куда-то в сторону рельс, будто туда было проще смотреть, чем на меня.              — Береги себя, — произнёс глухо.              Когда объявили мою электричку, я не сдержалась — обняла его в последний раз. Крепко, долго, словно обнимала не человека, а память о нём. Он несколько секунд стоял неподвижно, потом коротко выдохнул и всё-таки обнял в ответ. Сначала осторожно, а потом крепче, прижимая к себе так, что я услышала, как у него стучит сердце.              — Если вдруг что… если тебе нужно будет… если просто захочешь поговорить… увидеться… — прошептала я сквозь слёзы, — ты можешь всегда написать, позвонить, что бы ни случилось. Я обещаю — я отвечу. Я приеду.              Он на секунду задержал дыхание, переваривая мои слова, потом выдохнул:              — Ладно. Но это работает в обе стороны.              Я подняла на него глаза. Он уже смотрел прямо, спокойно, но в голосе дрогнул металл:              — Если тебе когда-нибудь будет хреново — тоже звони. Хоть ночью. Хоть с другого конца света. Не важно, — чуть пожал плечами. — Я не обещаю, что что-то решу… но я хотя бы отвечу.              Я всхлипнула, еле выдавила:              — Спасибо. За всё, Серёж.              Он коротко, устало усмехнулся:              — Не благодари. Просто живи нормально.              А потом отпустил, как будто сам отрывал от себя, и отвёл взгляд, словно иначе не смог бы отпустить до конца.              Я побежала в вагон, вытирая слёзы. Внутри почти никого не было и я больше не сдерживалась. Два часа дороги я проплакала, уткнувшись в окно. В наушниках играл ROZHDEN — «Пустяк». И каждое слово рвало меня изнутри. Душа трещала по швам. Внутри не осталось ничего, кроме боли и пустоты.              — «Моя любовь будет вечна…» — прошептала я в припеве, прикрывая рот рукой.              

***

             Я не могла прийти в себя даже дома.              Когда вошла в квартиру, мама ещё несколько часов не могла меня успокоить. Я рыдала так, что она всерьёз хотела вызвать скорую. Меня трясло, я захлёбывалась слезами, не могла дышать, не могла остановиться.              Было так больно, что казалось — часть моей души просто навсегда умерла.              Я где-то слышала, что расставание с любимым человеком похоже на смерть — только медленную, тянущуюся, когда умирает не тело, а всё внутри: сердце, память, дыхание. И, кажется, я проживала именно это. Только Серёжа был жив — и именно это делало боль ещё невыносимее.              Я рыдала все выходные — без сна, без передышки.              А в понедельник пошла в школу, села за парту к Скелету и даже не смогла с ним поздороваться. Чувствовала, как он сверлит меня взглядом, нервно постукивая пальцами по столу. А я… даже взглянуть на него не могла.              Потом он отвернулся к окну. Видимо, испугался. Я и правда выглядела как зомби.              Учиться было почти невозможно. На втором уроке, кажется, даже Миронов не выдержал.              — Ты как будто в коме, — прошептал он, почти не глядя на меня. — Это не упрёк. Просто констатация факта.              После школы я пришла домой, упала на диван, забралась под одеяло — и опять зарыдала. Пока мама не видела, чтобы ей не пришлось в очередной раз меня утешать. Ей самой было тяжело смотреть на меня, словно её дочь умирала. Впрочем… так и было.              Через пару дней Миронов снова бросил мне в лицо:              — Ты реально выглядишь так, будто тебя ногами топтали, — буркнул он на перемене. — Тебя хоть собрать в кучу? Или сама пока?              Я даже фыркнуть не смогла — просто уставилась в тетрадь с невыполненным домашним заданием и тихо прошептала:              — Я не знаю… Кажется, я развалилась.              Он не отводил взгляд, смотрел — с каким-то странным выражением, почти жалостью.              Прошла долгая пауза. Слишком долгая. Я уже подумала, что он уйдёт, встанет, как обычно, закатит глаза, пошутит что-то своё — про коматозников, трупы и жизненные трагедии в стиле «ой, да брось, выживешь». Но он вдруг подался вперёд и тихо, почти шёпотом сказал:              — Тогда не собирайся. Просто сиди. Я рядом.              «Просто. Сиди. Я. Рядом», — и всё. Ни вопросов, ни претензий, ни попыток вытащить силой из болота — только этот тихий, негромкий якорь: его голос, его взгляд, его присутствие.              Я всё ещё не могла ответить, но вдруг почувствовала: если бы и могла — всё равно ничего лучше не сказала бы.              А он, блин, всё время был рядом, пока я проваливалась в своё забытье. Сидел со мной на переменах. Иногда — в полной тишине. Иногда — с редкими, осторожными репликами:              — Ела сегодня?              Я мотала головой. Он хмурился. А на следующей перемене молча пихал мне булку из столовки — без слов, без кривых шуточек про то, что если не съем — сдохну. Просто отдавал — и всё. Сам ничего не ел, а покупал мне. Идиот…              А потом, чёрт побери, сам начинал говорить. Я молчала, только слушала. Он нёс какие-то бессмысленные байки, приколы про учителей, пацанов, «одноклассников-дебилов», давая мне шанс хоть на миг переключиться.              — Я сегодня чуть не сдох. Серьёзно. Поставил в микроволновку тарелку с ложкой. Чуть не ёбнула. Успел спасти.              Я кивала с пустыми глазами.              А потом однажды Екатерина Геннадьевна слегка повысила на меня голос — за то, что не сделала домашку и Миронов буркнул со своего места:              — У неё, может, кто-то в семье умер, что вы на неё орёте?              Учительница, конечно, выгнала его из класса. А после, на перемене, он подошёл и сказал:              — Если что, за такое ты мне должна чипсы.              Я даже не хмыкнула, просто моргнула. Во мне ничего не осталось — только тёмная, бездонная пустота.              Пару раз Скелет будто случайно пытался вытащить меня на улицу:              — Слушай, мне одному в лом нести эти сраные газеты. Пошли, просто рядом постоишь. Что ты дома будешь тухнуть?              Я отказывалась.              А в другой день снова — втыкал на перемене:              — Забегай на трэп-хату? У меня в планах: мандарины, тупой телек и никто не орёт. Почти рай.              Я снова отказывалась.              А он всё равно оставался рядом, создавая мне пространство, куда можно вернуться — без стыда, без слов, без объяснений. И ждал. Очень терпеливо ждал.              

***

             В четверг, перед новогодними каникулами, Машка появилась в столовке и сходу набросилась.              — Олька, ты задолбала, — выпалила она, ставя поднос рядом и с грохотом плюхаясь напротив. — Ты что, решила до конца жизни изображать декоративную могильную плиту? Или как это называется — эстетика страданий?              Я не ответила — просто подняла на неё глаза.              — Всё, — произнесла она, откусывая котлету. — Беру ситуацию в свои руки. Завтра идём на школьную дискотеку. С ёлкой, мандаринами, мерзкой музыкой и прыщавыми девятиклассниками, танцующими ламбаду. Идём — ты, я, Танька, Глеб и даже Саня, — выразительно посмотрела на Миронова, сидящего сбоку от меня. — Всё. Без возражений.              Меня будто прострелило — мгновенно накрыли воспоминания.              Актовый зал. Мы с Серёжей. Медленный танец. Его крепкие, уверенные руки лежат на моей талии. Взгляд, будто я одна во Вселенной. И губы… эти мягкие, тёплые губы, целующие меня…              Я вся сжалась изнутри, стала песчинкой, зажатой между прошлым и настоящим. Изо рта вырвалось только:              — Нет.              — Почему?              — Потому что… нет, — хрипло выдохнула я.              Маша закатила глаза.              — Ну и сиди дома, тухлятина. Только знай: в этом году Дед Мороз тебе не занесёт ни хрена, кроме депрессии. А я хотя бы потанцую с кем-нибудь. Назло тебе.              Миронов рядом, жевал жвачку, засунув руки в карман худи, и вдруг бросил:              — Если что — можно собраться на Новый год на трэп-хате. Глеб притащит колонки, Никитос обещал сделать оливье из всего, что найдёт в холодильнике, — посмотрел на меня и чуть усмехнулся. — Никого не уговариваю, но если будет скучно — напиши.              — Посмотрим, — буркнула я, чтобы не обидеть его, хотя уже знала, что не приду.              А он лишь кивнул мне.              Но потом наступила тишина — такая, которую даже мандаринами не перебьёшь. Школьники ушли на каникулы. Маша что-то писала «Вконтакте», звала гулять, но я игнорировала. Скелет больше ничего не предлагал.              Я лежала дома, уставившись в потолок. Вокруг всё шуршало подготовкой к празднику — ёлка, гирлянды, крики из соседней квартиры, запахи еды. А внутри было пусто.              В какой-то момент мама робко спросила:              — Может, позовёшь кого-нибудь в гости?.. Или сама куда сходишь?              Я только покачала головой.              На улицу вышла один раз — прогуляться до магазина. Воздух был колючий, небо, будто серый телевизионный шум. В карманах — руки и тишина. И только одно сообщение:                     Александр [19:17]       Приходи завтра                     Я не ответила.              А потом наступил вечер тридцать первого. Всё было готово, кроме меня. На часах — 22:08. Мама с папой сидели с бокалами, смотрели «Иронию судьбы». А я просто… встала, не думая. Переоделась в джинсы и тёмную толстовку, завязала волосы в хвост, натянула парку и вышла, словно кто-то за меня решил: иди.              Подъезд у Саши был такой же обшарпанный, как всегда. Лампочка моргала, из-за двери доносился смех, а на улице кто-то запустил фейерверк раньше времени. Я поднялась, постояла у двери. Вдохнула и нажала на звонок.              Саша открыл сам. В шапке и с мишурой на шее. Увидел меня — и ничего не сказал, только кивнул.              — Привет, — выдохнула я.              Он отступил вглубь квартиры, жестом приглашая войти.              — Заходи.              Квартира встретила теплом, перемешанным с запахом еды, перегретым воздухом, громкими голосами и вспышками гирлянды. Кто-то хохотал в гостиной, на кухне что-то шипело на сковородке. Обувь валялась кучей, куртки — на спинках стульев и ручках дверей. Типичная трэп-хата.              Я едва успела пройти в коридор, как из комнаты вылетела Лера и, завидев меня, завизжала:              — О-о-о-о-о-о-о-ля! — и уже через секунду стиснула меня в объятиях. — Ты чего, реально пришла?! Я сейчас с ума сойду! Я тебя два месяца не видела, ты где вообще была?              Попыталась улыбнуться. Лера пахла резкими духами и вином.              — Ну ты и призрак, — пробурчала она, не отпуская. — Я уж думала, ты исчезла. Всё, теперь никуда не денешься!              Тут же подкатил Никита — в рубашке, с оливье на воротнике.              — К вам идёт праздник, — торжественно сказал он и протянул мне пластиковый стакан с шампанским. — Только ради тебя я его не выпил. Зацени.              Я скептически посмотрела на него, потом на стакан, но отказываться не хотелось.              — Ну, раз ради меня, — пробормотала я и сделала глоток.              Шампанское было дешёвым, пузырилось слишком резко, но обожгло внутри. Я прошла в гостиную и поставила стакан на подоконник, облокотилась рядом, всматриваясь в комнату.              Саша мелькал на кухне — в футболке и с новогодней шапкой набекрень, нарезал что-то на доске, хмыкая над шуткой Глеба. Мельком глянул в мою сторону и чуть-чуть кивнул. Ничего не сказал и мне ничего не надо было. Он просто был. Опять.              Играли «Руки Вверх». Гоша свистел. В комнате зажгли бенгальские огни. Люда махала телефоном, снимая нас, смех, блики, крошки от чипсов.              А я стояла в углу, под светящейся гирляндой, с пластиковым стаканом — и чуть-чуть улыбалась. Не от счастья, а от того, что немного ожила.              Ближе к полуночи вся компания как-то сама собой собралась в гостиной. Глеб заглушил музыку и закричал:              — Так, наливаем всем!              Стаканы — пластиковые, бокалов не хватило, но всем было плевать. Шампанское шипело, запах мандаринов вперемешку с духами и гарью от бенгальских. В телевизоре говорил президент, и только Люда время от времени таращилась туда, выискивая тайный знак судьбы.              — Сейчас, у меня будет самый первый тост! — заорал Никита, запрыгивая на табурет.              Он был в нелепом галстуке поверх футболки и с бумажной короной из «Бургер Кинга».              — Короче, я предлагаю выпить за то, чтобы в следующем году у нас у всех было… ну хотя бы весело, — поднял стакан. — А если уж будет херово — пусть хотя бы будет не скучно, — глотнул и спрыгнул с табурета, пританцовывая.              Лера вскинула свой стакан.              — А я хочу, чтоб мы перестали сраться из-за всякой херни. И начали, наконец, обниматься, когда хуёво. Даже вы, придурки с яйцами!              — Я не подписывался, — буркнул Андрей, но Люда всё равно его тут же схватила в «дружеское» объятие.              — Поздно, ты уже в клубе чувствительных пиджаков, — прокомментировал Никита.              — Так, теперь я! — подал голос Гоша. — Чтобы на сессии спрашивали только то, что мы хотя бы один раз в глаза видели.              — А я, если что, желаю, чтобы все были влюблены, — подхватила Люда. — Чтобы никто не был одинок. И чтобы было кому дать по морде, если кто обидит.              — Сильно, — выдал Филипп, кивая. — Ну а я, пожалуй… Хочу, чтоб мы просто все выжили. Потому что, а вдруг это и правда наш лучший год?              На секунду повисла тишина. Никита тихо буркнул:              — Ну ты и подсыпал, брат. Прям в душу.              — Правда же, — негромко сказал Миронов.              Поднял свой стакан и чокнулся с Глебом. Глеб протянул руку, чтобы разлить остальное шампанское — под бой курантов.              — Десять… девять… восемь…              Лера схватила меня за руку.              — Три… два… один…              — С НОВЫМ ГОДОМ!! — заорали ребята разом, взорвав хлопушки.              Люда обняла Андрея, Гоша пытался открыть вторую бутылку, Никита уже кружился по комнате.              И тут Лера, сияющая, с румяными щеками от шампанского, резко обернулась, посмотрела на Сашу и с диким криком кинулась на него:              — С Днём Рождения, кретин! — запрыгнула на него, обхватив ногами.              Саша покачнулся, фыркнул, слегка поёжился от громкости, и потёр ухо:              — Спасибо, блять. Ты мне ухо отбила, как в прошлом году.              — Так ты ж каждое первое января страдаешь, терпи!              — Чего страдаю-то? — пробормотал он, даже не пытаясь удерживать её.              — Желаю чтобы ты наконец вырос, хотя бы из своих дурацких спортивок! Но не слишком, а то мне с тобой будет скучно, — прокричала Лера и слезла с него.              Тут же к ним подлетели Никита и Глеб с пластиковыми стаканами.              — Саш, желаю тебе в семнадцать не потерять ни паспорт, ни башку, — Никита хлопнул его по спине, поднимая стакан.              — Желаю дожить до восемнадцати, не угодив в СИЗО или ЗАГС, — с улыбкой сказал Глеб.              — Желаю, чтобы у тебя всегда было что жрать, даже если это дошик. И чтобы не приходилось делиться, — проговорил Андрей с набитым ртом.              — Сань, ты охуенный, честно, — довольно протянул уже пьяный Фил. — Хочу, чтобы ты остался таким же. И чтобы в жизни было побольше таких ночей, как эта.              А Гоша с серьёзностью:              — Чтобы тебя всегда тянуло не туда, куда все, а туда, где тебя ждут.              Люда подняла пластиковый стакан:              — За Шурика! Чтобы всё сбывалось, даже если ты сам не очень в это веришь.              Саша криво смеялся, отбивался от объятий, неловко благодарил, а я просто стояла в стороне — с недопитым шампанским, с чуть сбившимся дыханием — и смотрела.              «День рождения… У него день рождения?! Сегодня? Сейчас?! И он — ничего не сказал?»              В груди что-то стукнуло. Я не знала, даже не догадывалась. И он… просто промолчал, будто бы это неважно. Будто бы его праздник — вообще не его дело.              Мой взгляд сам собой остановился на нём. Саша поймал его, чуть улыбнулся. В глазах была та самая привычная ирония, но мягкая, теплее, чем обычно.              И мне вдруг стало очень стыдно. И очень захотелось подойти.              Я сделала пару шагов. Саша в этот момент что-то отвечал Гоше, отмахивался, фыркал, но когда я подошла, сразу обернулся.              — Эм… — слова застряли в горле. — С днём рождения.              Он смотрел спокойно, ждал.              — Я… правда не знала.              — Да всё норм, — пожал плечами.              Я кивнула. Постояла секунду.              — Спасибо, что позвал.              Он усмехнулся:              — Так ты сама сказала: «посмотрим». Вот я и посмотрел.              Я чуть улыбнулась и ушла на кухню — нужно было выдохнуть.              Стояла у подоконника и смотрела в ночь. За окном вспыхивали петарды, где-то кричали: «С новым годом!». А у меня внутри всё сжималось от боли.              Два года назад, в эту же ночь, мы с Серёжей начали встречаться. Совершенно случайно — просто пересеклись в центре города, когда оба гуляли с родителями и смотрели на салюты. Он тогда предложил пройтись вдвоём, а я согласилась. Всё было таким лёгким, простым.              Мы шли, слушая альбом Linkin Park. Я прижалась к нему, когда позади взорвалась то ли петарда, то ли салют. Он подхватил меня, когда я поскользнулась. А потом проводил до дома, ближе к утру. И предложил… попробовать быть вместе. Я кивнула, а он поцеловал меня — просто, легко и невозможно романтично.              Он тогда не хотел уходить, держал меня за руку до последнего. И потом… не отпускал. Старался изо всех сил.              «А теперь… теперь я больше никогда не смогу его поцеловать. И не смогу больше поздравить с "нашим" днём».              Сжала в пальцах кулон на шее, который Серёжа подарил мне на день рождения в восьмом классе. Маленькая вещица, которая осталась мне от него. Раньше я не всегда носила его, а после переезда — не снимала ни разу. Теперь этот кулон был для меня одновременно тёплым напоминанием о Серёже и острой занозой. Наверное, стоило бы спрятать его подальше, чтобы больше не видеть и не вспоминать. Но пока… пока я не могла.              Глаза защипало, но из этой боли — из воспоминаний, из пустоты — меня вырвал Саша. Он появился на кухне со стаканом шампанского, остановился у раковины. Поставил стакан и прислонился к кухонному гарнитуру.              — Ну? — спросил. — Праздник удался?              Я качнула головой, стараясь не смотреть на него.              — Я не умею говорить тосты. Но… могу просто сказать.              Повернулась и слегка заплаканными глазами посмотрела на него. Он молчал, не перебивал.              — Спасибо, — тихо сказала я. — За то, что был всё это время. Не требовал, не лез… Просто был.              Он слушал, не отводя взгляда.              — Это было важно.              — Я знаю, — тихо сказал он. — Мне тоже.              Я отвела взгляд.              — У меня внутри всё сломано, — выдохнула. — Прямо сейчас.              — Я и не чиню, — отозвался Саша. — Я просто рядом.              И я вдруг поняла, как сильно он это имел в виду. Шагнула ближе и обняла его за туловище — по-дурацки, неловко, но всерьёз. Он немного вздрогнул. Наверное, не ожидал. Но спустя пару секунд аккуратно обнял меня в ответ — руки легли мне на плечи.              Я уткнулась в его плечо и вдруг осознала, насколько он всё-таки худой — настоящий скелет, будто из костей да из нервов, но тёплый.              — Это же надо было, — фыркнула я в его футболку. — Родиться первого января.              Он усмехнулся:              — Ну, я просто хотел, чтобы салют был мой.              — Самый скромный человек на земле.              — Подарков, правда, вдвое меньше. Но я уже смирился.              Я засмеялась и он тоже — тихо, почти беззвучно. Чуть отстранился, заглянул мне в лицо.              — Ты почему пришла?              Я пожала плечами, смущённо глядя в пол.              — Просто… ну, ты звал. И… Маша достала.              Он кивнул, словно это был самый логичный ответ на свете.              — Да она всех рано или поздно заёбывает, — хмыкнул. — Но ты молодец, что пришла.              Вдруг потянулся к столу, взял бутылку шампанского и разлил в два пластиковых стакана. Протянул мне один.              — За что пьём? — спросила я.              Миронов посмотрел куда-то в сторону, пожал плечами.              — За тех, кто дожил.              — Мрачно.              — Ну ладно. Тогда — за тех, кто пришёл, даже если очень не хотел.              Мы чокнулись. Напиток был тёплый и выдохшийся, но я всё равно сделала глоток.              — Пойдём, а то нас там уже делят, кто в «мафию», а кто в «правду или действие», — сказал он.              — О Господи… — закатила я глаза. — Только не в «правду или действие».              — Тогда ты в мафии, — усмехнулся и подмигнул.              И мы пошли обратно — туда, где было тепло, шумно, пахло мандаринами и чем-то подгоревшим. Словно мир снова начал пускать меня внутрь. Словно Скелет — тихо, упрямо, по-своему — просто держал дверь открытой.