Глава 25

      Всю субботу и воскресенье я прокручивала в голове ту сцену на вписке у Миронова. Снова снились кошмары. За два дня я пережила тот вечер раз двадцать — во время сериала, за домашкой, лёжа на кровати, уставившись в потолок.              Стирала его из памяти. Ментально затирала, переписывала, подчищала. Притворялась, что ничего не случилось, что просто перебрала, что просто ушла домой.              А в понедельник я пришла в школу раньше обычного — просто не могла больше сидеть дома. У меня была одна цель: сделать вид, что всё в порядке.              Села за парту. Саши ещё не было, поэтому я болтала с Таней, громко смеялась над её шутками, слишком активно размахивала руками, будто если играть роль уверенной, весёлой, прежней — это станет правдой. Будто можно себя так спасти, забыть.              И тут в класс вошёл Скелет. Внешне он был как всегда, но взгляд… слишком внимательный. Я натянула улыбку и бодро выпалила:              — Доброе утро!              — Ну что, жива? — хмыкнул он и плюхнулся за парту рядом.              — Как видишь, — усмехнулась. — Хотя после пятницы меня морально похоронили.              Миронов фыркнул, доставая из рюкзака банку с энергетиком.              — Ты ещё нормально держалась. Кстати, Гошан вчера сказал, что ты там устроила танцы шамана.              — Пусть лучше скажет спасибо, что я не вызвала духов, — сдержанно улыбнулась, делая всё, чтобы перевести в шутку, чтобы не дать разговору зайти вглубь.              Он кивнул, прищурился, оценивая мою улыбку.              — Ты точно норм?              — Конечно. Просто… пятница — не мой день.              — Хм. У меня сложилось другое впечатление, пока тебя кто-то не спёр из хаты, — он сказал это с полуулыбкой.              Я рассмеялась, почти естественно.              — Я испарилась. Химия, помнишь? Вода, спирт, побег.              Саша промолчал, и вдруг отодвинул свою банку с энергетиком чуть ближе ко мне, будто предложил выпить, но без слов. Как обычно. Я не отреагировала, просто постаралась вникнуть в урок.              Ближе к середине дня мне вдруг написала Лера:                     Лера [12:13]       Ольк, не хочешь на нас с Максом глянуть в следующую субботу?)       Мы типа решили попеть на Покровке       Прям как бомжи с чехлом       Но чисто по фану                     Лера [12:14]       Если не сдрейфим в последний момент, конечно       Но вроде обещали себе не сдрейфить       Приходи?                     Мои глаза расширились. Я так обрадовалась.              «Она. Сама. Написала. Позвала».                     Ольга [12:16]       КОНЕЧНО ПРИДУ       Ещё и табуретку с собой притащу, буду сидеть как мать-менеджер и хлопать в такт       Давай только скажи время и место точнее, а то я могу прийти в 8 утра с шарлоткой и термосом       И кричать «где мои звёзды!» среди пустой улицы                     Лера [12:19]       Ахахах       Шарлотку оставь, а вот термос можно       Встретимся в 14 у козы       Если вдруг замёрзнешь или устанешь — чехол от гитары можно использовать как спальник, Макс протестировал                     Я тихо захихикала, прижав ладонь к губам. Словно напрочь забыла, как провела все выходные в тревоге, как накручивала себя из-за реакции Миронова. Будто вдруг ожила.              Лера пригласила меня посмотреть на них — и я согласилась. Хотя, если честно, я боялась снова увидеть Макса. Боялась, что между нами снова что-то промелькнёт, а я больше не могла этого допустить. Поцелуй с ним был ошибкой. Ошибкой, о которой я жалела. Из-за Макса мы с Серёжей расстались. Дважды. Ну, как — из-за него… Из-за меня. Но между нами не могло быть ничего и никогда. Как бы сильно этого ни хотелось.              

***

             Лера написала всем — должны были подтянуться Саша, Никита и Глеб. Видимо, она переживала, что на их выступление никто не придёт. Хотя я в этом сильно сомневалась. Но, конечно, сама умудрилась опоздать на полчаса.              И вот, подойдя к «Весёлой козе», я обалдела: там, чёрт побери, уже стояла целая толпа. Макса сразу не увидела. Только услышала — гитарные переборы и голос Леры, в котором жила и злость, и нежность, и что-то очень личное.              Они стояли прямо у стены кофейни: Лера в объёмной чёрной куртке, с распущенными волосами и прищуром, будто пела не на улице, а где-то на сцене, перед сотней зрителей. Макс — в вязаной шапке и сером худи, сосредоточенный, с опущенной головой, ритмично качал корпусом под гитару. Его лицо я увидела только когда он чуть повернулся, чтобы дать Лере вступить.              — «Я хочу быть с тобой...» — выводила она в микрофон «Наутилус Помпилиус», с которым как-то особенно естественно сливалась.              Толпа у «Козы» не шумела: кто-то пил кофе, кто-то просто стоял, кто-то снимал на телефон. Я встала чуть сбоку, чтобы видеть их обоих. В груди разлилось что-то светлое и горькое одновременно: «Они и правда стали… командой».              Макс кивал в такт, периодически поглядывая на Леру. Иногда они обменивались короткими взглядами, в этих взглядах проходил весь разговор.              «Они что, репетировали это каждый день?»              Когда песня закончилась, Лера сказала в микрофон:              — Спасибо! Сейчас ещё будет.              Кто-то хлопал, в чехол от гитары упали купюры, люди улыбались. Макс что-то негромко ей сказал. Она засмеялась, отвела взгляд, но потом повернулась к нему. И он её поцеловал — просто, буднично и привычно.              У меня на секунду закружилась голова. Я не знала, что они... теперь вместе. Что это теперь не просто гитара и голос, а что-то гораздо ближе. В горле встал ком от странной обиды и неожиданности.              Макс снова взял гитару, а Лера, слегка смущённая, чуть тронула рукой его плечо — и вернулась к микрофону.              Следующей была «Вахтёрам». Гитара зазвучала мягче, чуть ленивее, а Лера, будто вдохнула что-то очень личное, начала:              — «Тебе не нравится дым и чёрт с ним…» — голос у неё был почти шепчущим, но слышно было всё, даже в самом конце улицы, наверное.              Макс смотрел на струны, но я чувствовала — он её слышал иначе, по-другому, не как мы.              Когда пошёл припев, он запел сам — чуть гнусаво, просто, но почему-то так честно, что мурашки пошли по рукам.              — «Я помню белые обои, чёрная посуда. Нас в хрущёвке двое, кто мы и откуда?»              Вдруг так остро захотелось, чтобы кто-то тоже так на меня посмотрел — как Макс смотрел на Леру. Чтобы тоже пел «Давай попробуем заново всё собрать», и не для толпы, а для меня.              Потом Степанова тонко и красиво запела уже следующую песню.              — «Синенькая юбочка, ленточка в косе-е. Кто не знает Любочку? Любу знают все-е…» — начала она, и люди рядом засмеялись.              Лера кивнула Максу, и вдруг включилась — в полную силу. Раскрылась вся: в улыбке, в блеске глаз, в том, как закрутилась вокруг микрофона.              — «Liebe, liebe, amore, amore!» — выкрикнула она почти на смехе, и в этот момент она была ярче любой сцены.              Некоторые прохожие начали пританцовывать. Макс играл уже уверенно, гнал ритм, будто концерт был для стадиона. Он смотрел на Леру, а Лера — то на него, то на небо, смеясь. А я стояла в толпе и улыбалась, потому что не могла иначе.              Потом — в какой-то странной паузе между куплетами, между движением и аккордом — Макс вдруг поднял взгляд. Сначала просто, по инерции, как музыкант, осматривающий публику и в следующую секунду — застыл.              Наши взгляды встретились.              Он не удивился, не вскинул брови, не сменил выражения лица — просто… замер. Как будто на секунду всё остальное исчезло — толпа, звук, даже Лера. А потом он быстро наклонился и что-то прошептал ей. Она чуть нахмурилась, бросила на него взгляд, прикусила губу… и кивнула без слов.              Макс шагнул вперёд. Поднял гитару немного выше и заговорил в микрофон:              — Мы хотели закончить чем-то весёлым, но будет… вот это. Старая штука. Написал её давно, так и не сыграл. Ни для кого, — глянул на меня и через секунду снова отвёл глаза. — Она называется «Я бегу к тебе».              Он не дал времени ни на вдох, ни на мысль. Левая рука легла на гриф. Правая — мягко, почти ласково коснулась струн. И он начал негромко петь. Гитара зазвучала тихо, очень просто, будто он играл не для улицы, а для пустой комнаты.              — «А я бегу к тебе, и ты меня не ждёшь.       А я всё жду звонка, и ты не наберёшь.       Я так хочу открыть глаза, но тут же так темно,       И свет тут твой погас для меня давно».              Он совсем не смотрел на меня. Пел в сторону, но каждая строчка врезалась мне под рёбра.              — «Тебя пугает тишина в моей квартире,       И так достали уже песни Земфиры.       Без тебя эта жизнь будет адом,       И как тебе сказать, что я же тоже рядом?»              Он почти шептал. Голос был низким, тёплым, чуть хриплым — таким, каким он раньше пел мне в гараже, когда мы были только вдвоём. От этого шёпота по коже пробежали мурашки. Лера стояла сбоку, не двигаясь, опустив глаза.              — «Долго собирал мысли по частям,       Когда я проходил по нашим местам.       Мне больно, когда ты с ним.       Ну почему мы всегда друг от друга бежим?»              Толпа замерла. Даже улица, казалось, притихла. Я стояла, не двигаясь. Сердце билось где-то в горле. Он не говорил «я люблю тебя», но это чувствовалось в каждом слове, в каждом аккорде, в каждом дыхании. А я… всё ещё не знала, что с этим делать.              А потом — что-то в нём переломилось. Макс сделал вдох глубже обычного, выпрямился — и припев прозвучал иначе, громче, дольше. Он вытягивал ноты, почти на надрыве. Я никогда не слышала, чтобы он пел так. Голос срывался вверх, и в этом было столько тоски, что мне стало физически тяжело дышать.              Когда началось гитарное соло, Макс закрыл глаза. Несколько простых нот — ничего виртуозного. Но в этих нотах было больше, чем в словах.              Куплет снова стал тише:              — «Как бы ни пытался я тебе помочь,       Не могу тебя вернуть назад.       И опять без тебя — ещё одна ночь,       Не могу забыть твой сладкий аромат».              Последний припев он снова вытянул — и в этот раз в голосе было не отчаяние, а принятие. Словно он допевал не песню — а точку.              Когда всё закончилось, несколько секунд никто не хлопал. Потом кто-то осторожно начал, другой подхватил.              Макс опустил гитару, кивнул Лере. Они вместе слегка поклонились. А я, не в силах стоять, повернулась и пошла сквозь толпу, вниз по улице, не оборачиваясь. Стук каблуков по плитке, биение сердца, строчка в голове: «Мне больно когда ты с ним. Ну почему мы всегда друг от друга бежим?»              — Оль! А ты куда собралась? Звёзд не поздравишь?              Обернулась — звал Глеб. Улыбался, как всегда, так, будто всё происходящее ему просто в кайф. Рядом маячил Никита со стаканчиком кофе и Саша с руками в карманах.              — Я… — начала, но не договорила.              — Лера тебя звала, если что, — вставил Миронов. — Ещё до начала. Специально сказала: «Если Оля придёт — пусть потом подойдёт», — пожал плечами. — Так что не отмазывайся.              Я вздохнула и пошла обратно.              Лера стояла у кофейни, вытирая пальцы салфеткой, и болтала с каким-то парнем из толпы. Когда она увидела меня, усмехнулась:              — Ну что, не зря пришла?              — Да уж, — выдохнула я. — Залетело прямо в сердце.              — Мы старались, — подмигнула она.              Потом добавила, чуть тише:              — Я знала, что ты придёшь. Макс — нет.              Я кивнула, не зная, что сказать — в горле стояло что-то неуловимое.              И тут же рядом появился Макс, с гитарой за спиной. На секунду наши взгляды пересеклись, но он только кивнул.              — Привет, Оль.              — Привет.              — Ну что, концерт года? — вдруг спросил у музыкантов Глеб со смешком. — Я, вообще-то, чуть не заплакал на «Вахтёрах».              — Ты всегда на «Вахтёрах» рыдаешь, — буркнул Саша, закуривая.              Никита фыркнул:              — «Любочка» спасла ситуацию. А то я уж думал — сейчас все пойдут резать вены по очереди.              Лера усмехнулась, прислонившись к стене:              — Спасибо, мальчики. Приятно, когда твоё творчество ассоциируют с групповой терапией.              — Ты крутая, — тихо сказала я, глядя на неё.              Она чуть приподняла брови, но в глазах мелькнуло: услышала, приняла.              Макс молчал — просто стоял сбоку. Иногда бросал взгляд на Леру, иногда — мимо, но один раз — на меня. И тогда я тихо спросила, только его:              — Песню ты для меня написал?              Он кивнул.              — Год назад. А пару месяцев назад… немного переписал. После того как ты… — осёкся, но не отводил взгляда.              — После того как я к тебе приехала, — закончила я сама.              Он едва заметно усмехнулся.              — Удивительно, сколько всего может влезть в один куплет, да?              Я не знала, что сказать. Песня была… как будто из меня, но пел её — он. Словно кто-то просто открыл мне грудную клетку и сыграл всё, что внутри.              — Получилось сильно, — выдохнула я.              — Наверное, потому что я не пытался никого впечатлить, — ответил он. — Просто… надо было выговориться.              Макс посмотрел куда-то мимо, чуть щурясь. И вдруг позади раздался голос Леры:              — Народ, вы идёте, нет? А то я сейчас закажу себе весь чай с облепихой и никому не отдам.              — Она серьёзно, — вставил Миронов. — Она уже так делала.              Глеб засмеялся, Никита подхватил, все начали шевелиться. Макс бросил взгляд в сторону Леры, потом снова на меня и тихо сказал:              — Пошли.              Я кивнула и мы пошли. Он — чуть впереди, с гитарой за плечом. Я — чуть позади, чувствуя, как где-то внутри всё ещё дрожит песня: про бег, про тишину и про боль.