Глава 30

      Мне хотелось исчезнуть, выползти из своей кожи, стереть себя — до последней клетки. Я чувствовала себя грязной, сломанной, а внутри что-то навсегда хрустнуло. Как будто меня стало меньше.              Я лежала неподвижно, как в ловушке. Его рука всё ещё тяжело покоилась на моей спине. Я боялась дышать. Боялась, что любое движение его разбудит. А он спокойно спал. Его дыхание было размеренным, почти беззаботным.              В углу, где-то на полу, в моей сумочке уже давно разрывался телефон — бесконечная вибрация, как отчаянный зов из другого мира. Я знала, что это мама. Обещала ей отвечать. Обещала быть осторожной. Но я не справилась.              Комната постепенно наполнялась бледным светом раннего утра. Я лежала с открытыми глазами, пока страх в груди не начал вытеснять инстинкт: «Уходи сейчас, пока можешь». Осторожно попробовала шевельнуться, стараясь не скрипнуть матрасом, не дрогнуть даже дыханием.              Парень рядом вдруг дёрнулся, убрал руку и перевернулся на другой бок. И тогда я поняла: «Это мой шанс. Побег. Спасение. Хоть какое-то».              Я резко, но бесшумно встала, сдерживая дыхание. Пальцы дрожали, когда собирала свою одежду: нижнее бельё валялось на полу, юбка лежала под креслом, топ висел на спинке кровати, рубашка была на комоде. У неё не хватало нескольких пуговиц. Я замерла с ней в руках. Несколько секунд просто смотрела — и ощущала, как к горлу подступает паника.              Потом резко натянула на себя всё, словно броню.              Каждое движение отзывалось резкой и жгучей болью внизу — всё внутри было натёрто до крови. Старалась не думать об этом — просто одевалась.              Носки не нашла, но уже было всё равно. Я сунула ноги в кеды, не завязывая шнурки.              «Главное, уйти. Пока не поздно».              Осторожно подошла к двери, приоткрыла и когда убедилась, что в коридоре никого нет — выскользнула и прикрыла за собой дверь.              А потом побежала — с такой скоростью, как будто от этого зависела моя жизнь. Возможно, так и было.              На лестнице споткнулась, едва не полетев кубарем вниз. Схватилась за перила, удержалась, сбивая дыхание, и почти скатилась по ступеням.              Дом притих — музыка давно замолкла. В гостиной, мимо которой я проходила, кто-то спал, растянувшись в кресле, кто-то — на диване, с открытым ртом и пустым стаканом в руке. Но мне было всё равно. Я просто бежала.              Выскочила на крыльцо — и тут услышала низкое, угрожающее рычание. Обернулась и увидела, как у стены стояла огромная, коричневая собака — бойцовская, массивная, с тяжёлой мордой. Не на поводке. Глаза блестели. Я не заметила её прошлым вечером, может, она пряталась где-то в тени.              Тело свело от страха, но я стала медленно пятиться назад, ступая по мокрой, скользкой траве. Каждое движение, как по минному полю. В голове гудело: «Только не дёргайся, не смотри в глаза, не шевелись».              Собака тихо фыркнула, наклонила морду, будто раздумывая, стоит ли бросаться. Я даже не дышала.              А потом — чудо — она отвернулась и неспешно побрела куда-то за дом.              Я стояла несколько секунд, не веря, что меня не сожрали. Потом развернулась и побежала, пересекая двор, мимо мотоцикла, на котором вчера приехала. Он больше не казался ни крутым, ни красивым. Теперь это была просто ненавистная железка на колёсах.              Трава липла к кедам, воздух хлестал по лицу. Я свернула на грунтовку и понеслась вдоль домов, не разбирая дороги. Не зная, где я. Не зная, куда.              И только когда ступила на асфальт, остановилась. Опёрлась ладонями о колени и пыталась отдышаться. В груди всё сжималось — лёгкие не слушались.              Мне было холодно, но дрожала я не от ветра. Я дрожала от ужаса. От того, что тот парень проснётся. Поймёт, что меня нет. Пойдёт искать. Найдёт. И утащит обратно в тот дом. Как волк в логово.              Я шла вперёд, почти не разбирая дороги.              Становилось всё светлее. Над домами тянулось бледное розовое небо. В деревянных окнах тускло горели редкие огоньки. Людей не было — только влажный утренний воздух и слабое пение птиц где-то вдалеке. Словно всё по-прежнему и ничего не случилось, не было этого ужаса, этой ночи.              Я остановилась — больше не могла идти. Опустилась на бордюр и обняла себя за колени, сгорбилась, спрятала лицо. Тело всё ещё дрожало.              И вдруг — прорвало. Слёзы полились так резко, что я не успела понять, что происходит — всё внутри оборвалось и вышло наружу.       

      Я плакала без остановки. Рёбра сжимало, грудь выворачивало, из горла вырывались хрипы, как у раненого зверя. Казалось, я горю изнутри. Каждая клетка тела вспыхнула, и огонь полз по костям, по горлу, по глазам. Я не могла остановить эту боль. Не могла совладать со слезами. Они текли по щекам, капали на колени, и я даже не вытирала их, потому что не видела смысла.              Утро уже наступало, а я всё сидела на бордюре, никчёмная, опустошённая, сломанная — и ревела так, как не ревела никогда в жизни. И никто не пришёл. Никто не спросил. Никто не обнял. Мир просыпался — без меня.              А потом телефон снова ожил — короткая вибрация, снова и снова. Я уставилась в экран — мама.              Я могла сказать, рассказать всё, попросить помощи. Но в голове вертелось только одно: «Я — ужасная дочь. Самая тупая, беспечная, непутёвая. Я её подвела. Не отвечала. Поехала с каким-то байкерой-долбанатом и… Не оправдала её надежд. Я всё испортила».              Руки дрожали, когда нажала кнопку «ответить».              — Оля, Господи! — голос мамы в трубке был сорван, панический. — Ты где?! Когда ты придёшь?!              — Я… — сглотнула, сжала зубы, — скоро приду.              — Где ты?!              — В посёлке, — старалась звучать спокойно.              — В каком ещё «посёлке»?!              Оглянулась — ни одного указателя, ни таблички — пустая улица и всё.              — Сейчас вызову такси. Скоро приеду. Не волнуйся.              — Оль…              Я сбросила — не могла больше слышать её голос.              Пять утра. На экране — десятки пропущенных. Хорошо, что тут вообще ловила связь. Иначе мне бы, может, и пришлось идти пешком… Но я бы ни за что не вернулась в тот дом. Не стала бы просить помощи у кого-то из них.              Трясущимися руками принялась вызывать такси. На карте оказалось, что я всё же не так уж далеко от города.              Пока ждала машину, окончательно окоченела. Когда наконец подъехал автомобиль, я села в салон, вжавшись в спинку кресла. Там было тепло. Оно не доходило до сердца, но согревало колени, пальцы, лицо. Хоть что-то.              Водитель молчал, не спрашивал, просто ехал. Это было всё, чего я хотела в этот момент.              Когда за окном снова начали мелькать знакомые дома, я почти вздохнула: «Выбралась, спаслась». А потом вспомнила, как, наверное, выгляжу. В зеркале я себя не видела, но чувствовала — по жжению кожи, по липкости щёк, по стянутым векам — всё лицо было в туши и потёкших стрелках.              Ни воды, ни салфеток, ни косметички у меня с собой не было. Ничего. Только телефон. Я достала его, включила фронтальную камеру. На меня посмотрело чужое лицо — опухшее, испачканное, будто после драки. Размазанная чёрная краска под глазами, красные пятна на щеках, губы искусанные.              Я облизала палец и стала аккуратно стирать тушь — то один глаз, то другой. Потом щёки.              Слёзы уже не лились, но глаза всё ещё были влажными. Я старалась не смотреть на себя слишком долго — просто убирала лишнее, лишь бы хоть немного вернуть контроль.              Мама не должна была увидеть меня такой. Я не хотела её пугать. Не хотела, чтобы она задавала вопросы. Я и сама не могла бы на них ответить. Я должна была войти в квартиру как будто всё нормально. Как будто я просто задержалась. Как будто ничего не случилось.              Когда я добралась до дома, лифт довёз меня на семнадцатый этаж. Сняла обувь в прихожей, стараясь не шуметь, и прошла в комнату. Родители, казалось, спали. Хотелось просто упасть на постель, закрыться одеялом с головой и раствориться хотя бы на пару часов.              Но я не успела даже прикрыть за собой дверь, как в коридоре показалась мама. У неё было уставшее, опухшее лицо. Глаза красные — то ли от недосыпа, то ли от слёз.              — Где ты была? — тихо спросила она.              Я не могла смотреть на неё — было стыдно. Настолько, что хотелось исчезнуть прямо на месте, в дверном проёме.              — С Ромой, — выдавила я.              Как только произнесла его имя — внутри всё перевернулось. Как будто проглотила что-то тухлое. Хотелось стереть его не только с языка, но и из головы.              Мама молчала пару секунд, потом начала говорить:              — Почему ты не брала трубки? Я с ума сошла, думала, что ты в кювете. Ты вообще понимаешь, что ты вернулась уже утром?! Это нормально, да? Ночевать Бог знает где?              Я села на диван, сутулившись, не в силах ей ответить — только шептала:              — Прости… я… прости.              Но в этот момент она как будто перестала быть собой — перестала быть моей мамой. Она не кричала, но её голос стал чужим и холодным. Каждое слово было как удар. И я не знала, чем себя защитить. Даже не знала, имею ли право защищаться.              А потом — она спросила:              — Ты спала с ним?              Я не сразу поняла, что она это всерьёз. Внутри всё сжалось, но в голове промелькнуло: «Может, сейчас… сейчас она поймёт. Обнимет. Скажет, что я не виновата. Что это не я такая — а он. Скажет: "Солнышко, всё хорошо, я помогу", как говорила всегда…»              Я кивнула, словно призналась в преступлении. Посмотрела на неё, надеясь хоть на крошку тепла. На что-то. Но в её глазах — было отвращение. Такое, что меня перекосило.              — Фу, Оль… Боже, — сказала она с горечью. — Ты что, проститутка? Ты этого Рому знаешь два дня, а уже ноги перед ним раздвинула? Фу…              И ушла — просто ушла, оставив дверь открытой.              Я легла на постель и внутри меня открылась чёрная дыра. Как будто в разбитое сердце выстрелили. А затем ещё раз. А потом наступили и плюнули.              Я не плакала — не могла. Просто лежала и не знала — где я, кто я и как мне теперь дальше жить.              Мамины слова были больнее… больнее, чем насилие. Потому что на этого парня можно было сказать: «Это чужой человек. Он плохой. Он предал». А тут — предательство, которое с другого уровня. Оно проникло в самое детское, самое уязвимое, что во мне было. Я не просто ждала поддержки — я верила, что она будет. И в этой вере была маленькая я, с открытым сердцем, которое растоптали.              

***

             Я не могла уснуть. Снова и снова прокручивала в голове всё, что произошло, как в заевшемся фильме, который не выключить: каждую сцену, каждый взгляд, каждый звук и каждое своё решение. Винила только себя. Что выпила. Что вообще посмотрела на этого парня. Что села на его байк. Что обнималась с ним. Что целовала его. Что разрешила себя трогать. Что поехала с ним туда. Что не сбежала, когда ещё можно было. Что позволила… так с собой поступить.              Я чувствовала себя грязной, отвратительной и это было — невыносимо. Боль внутри обугливалась и оседала в каждой клетке.              Но я почти не спала сутки — тело просто не выдержало. Где-то на грани между рыданиями и пустотой я всё-таки провалилась в сон.              А когда проснулась, подушка была мокрая от слёз. Я даже не помню, когда именно расплакалась, казалось, и не переставала.              В квартире было тихо и пусто — родителей не было.              На экране телефона — сообщение:                     Мама: Мы уехали в Мегу                     Вот и всё.              Никакого «Как ты?», «Давай поговорим», «Я тебя люблю» — просто «Мы уехали». Просто пустота. Просто утро после самой страшной ночи в моей жизни.              Я долго сидела, уставившись в пол, а потом встала, будто тело двигалось отдельно от меня.              Я так отчаянно хотела получить хоть какую-то поддержку, хоть от кого-то, хоть каплю тепла.              Не от Саши — своего уже бывшего лучшего друга. Он бы точно не понял. Он бы, может, ещё сильнее разозлился, что я всё равно пошла к Роме, несмотря на его предупреждения. Он же яростнее всех отговаривал меня. А теперь... теперь мы вообще не разговаривали.              Не от мамы — я уже поняла, что её я потеряла. Она стала бетонной стеной — холодной и глухой.              Не от Ксюши и не от Лили — они были далеко, и мы уже давно не поддерживали связь, аж с моего дня рождения в феврале.              Не от «подруг» — Тани, Маши или Леры. Они были в этом городе, да, но никогда не были мне настоящими подругами. Всё наше общение строилось на иронии, шутках и подколах. Поверхностная дружба для совместных вечеринок. Не про душу. Не про боль.              И всё. У меня просто больше никого не осталось. Никого, с кем я могла бы разделить эту тьму, которая разрослась внутри меня.              Я пошла в ванную. Хотела смыть с себя всё это мерзкое ощущение после ночи. Воду включила горячей. Она пекла, обжигала. Было невыносимо, но не от воды — от самой себя.              Я стояла под обжигающим напором, пыталась смыть с себя не просто грязь, а всю ночь. Тёрла мочалкой так сильно, что кожа горела — до красных пятен, до боли — как будто хотела содрать с себя всё, к чему он прикасался.              «Если буду тереть сильнее — исчезну, сотрусь до кости. Если сделать себе больно физически — станет хоть немного легче внутри».              Но не становилось.              Меня трясло от омерзения. Я хотела выползти из своей кожи. Хотела стать кем-то другим или никем. Мне было настолько гадко, настолько отвратительно, что хотелось выть. Но даже плакать не получалось — слёзы застряли где-то внутри, как колючки.              Я ненавидела себя. С каждым движением мочалки по коже — всё сильнее. Ненавидела за то, что ничего не остановила. Что осталась жива, но внутри чувствовала себя мёртвой. И с каждым мгновением я становилась всё меньше.              Сидела на полу ванной, под струями воды, прижав колени к груди. Обнимала себя за плечи, потому что больше никто этого не делал.              Я была одна. Абсолютно одна.              И, наверное, я просидела так около часа. Вода текла, тело немело, но я не двигалась. Застыла в этой позе, в этом моменте, в своей боли.              Потом всё-таки поднялась. Вытерлась, вышла. Попыталась посушить волосы, но руки дрожали, и сил не было.              Надела джинсы, потянулась за толстовкой, но взгляд зацепился за полку в шкафу — чёрная, растянутая футболка. Футболка Серёжи. Я хранила её, но ни разу после расставания не надевала. Взяла её в руки, сжала, вдохнула. Запаха уже не было, но в памяти был. Как будто сам Серёжа на секунду оказался рядом. И в груди что-то защемило, сжалось.              Мне стало так страшно быть одной. Так невыносимо остро захотелось просто быть с ним, в его защите, потому что он был единственный… чёрт побери, единственный человек, который когда-то умел меня успокоить.              Прошло уже семь месяцев с нашего расставания, но он всегда знал, как подобрать слова, как прижать к себе, и вдруг весь мир снова казался не таким страшным.              Я не знала, поддержит ли он. Не знала, что вообще скажу. Я просто безумно хотела быть в его объятиях. Хоть на минуту. Хоть просто почувствовать себя снова живой.              Надела его футболку. Сверху — свою большую жёлтую толстовку. И вышла без плана, без мыслей, почти без чувств.              Как в тумане добралась до остановки. Села в автобус, доехала до Московского вокзала. Купила билет на электричку и просто ждала отправления. Сидела на скамейке, раскачиваясь вперёд-назад, держась из последних сил.              Я и сама не понимала, что, чёрт побери, творю. Зачем ехала к нему? Я же разбила ему сердце. Я же изменила ему, пусть и не призналась. Я же сама закончила всё, сама предложила расстаться.              «А вдруг у него уже новая, прекрасная жизнь без меня? А вдруг он забыл меня? Вычеркнул. Пережил. Стёр».              И всё же… всё же я вспомнила то, что мы сказали друг другу, когда прощались. Тот наш последний разговор — обещание.              «Если вдруг что… если тебе нужно будет… если просто захочешь поговорить… увидеться… ты можешь всегда написать, позвонить, что бы ни случилось. Я обещаю — я отвечу. Я приеду».              И он тогда посмотрел мне в глаза и сказал: «Ладно. Но это работает в обе стороны».              Это и была моя последняя ниточка. Последняя надежда, за которую я цеплялась изо всех сил. Надежда не на возвращение, а на человечность. На то, что он хотя бы не оттолкнёт, что просто… обнимет, как раньше.              Я села в электричку и даже не написала маме, потому что знала — она бы отговорила, остановила, развернула. А я бы не выдержала этого «нет», ещё одного холодного взгляда.              Два часа я тряслась в электричке, глядя в окно. Сжалась в комок на сиденье, дёргалась от каждого толчка, а в голове было одно: «Я всё испортила. Я худший человек на Земле. Я недостойна даже того, чтобы меня выслушали». Но я всё равно отчаянно и глупо ехала, потому что Серёжа был для меня последней попыткой выжить.              Когда подошла к его подъезду, меня почти разрывало от воспоминаний. Лавочка, на которой мы когда-то целовались, смеялись, прижимались друг к другу. Он обнимал меня тогда с такой нежностью, с какой, казалось, больше никто и никогда не обнимет. Сейчас всё это казалось чем-то из другой реальности — из той, где я ещё умела дышать.              Я села на эту лавку и разрыдалась, не в силах больше сдерживать себя. Взяла дрожащими руками телефон, открыла чат с Серёжей. Больше полугода — ни одного сообщения. Ни «С Новым годом», ни «С днём рождения», ни «Как ты». Будто между нами ничего и никогда не было. Будто мы просто были когда-то знакомы.              На аватарке — он в капюшоне, полубоком. На фоне какого-то озера или реки. Смотрел в тёмное небо.              Я начинала писать и стирала. Снова писала. Снова стирала. Не могла просто написать «Привет» — это было бы слишком… ничтожно, нелепо и глупо. Поэтому, набравшись отчаянного остатка сил, я написала:                     Ольга [18:13]       Если ты дома, выйди, пожалуйста       Я на лавочке                     Отправила и замерла.              Он прочитал почти сразу, но ничего не ответил.              А я продолжала дрожать и плакать, опустив голову. Сжимала рот ладонью, чтобы не всхлипывать вслух. Чтобы никто из прохожих не увидел, как мне больно. И просто ждала.              А потом услышала шёпот:              — Оля…