Глава 31

      Я всхлипывала, прикрывая рот дрожащей ладонью, но уже не могла остановить рыдания. Всё внутри разрывалось. Всё было слишком.              Серёжа подошёл ближе, сел рядом, не отводя взгляда. И в следующую секунду потянулся и резко обнял, но так, что я… сломалась окончательно. Я вжалась в него, как в последнюю опору, в последнюю точку на карте, где ещё возможно дышать. Его руки обхватили меня крепко, как раньше. Одной рукой прижал за спину, другой — за затылок, пальцы запутались в моих волосах.              — Эй, тихо… — выдохнул мне в макушку. — Всё, я здесь.              Я задыхалась от слёз, а он всё крепче прижимал.              — Что случилось, Оль? — срывающимся голосом спросил. — Кто тебя обидел?              Я только трясла головой, плакала ещё сильнее.              — Прости… — выдохнула. — За всё.              — Не начинай это…              — Прости… — я была не в силах смотреть в его глаза. — Прости, что приехала… прости, что… всё…              Слова рвались наружу, путались. Я даже не знала, за что именно прошу прощения — просто за то, что живу.              Серёжа покачал головой, уткнувшись лбом мне в висок.              — Замолчи, Оль, — почти шёпотом. — Просто дыши. Дыши, слышишь? Всё остальное потом.              — Нет, не потом! — сорвалось у меня. — Всё... плохо, Серёж. Всё так… ужасно. Я не знаю, что делать…              Моё лицо свело, слёзы текли с такой силой, будто я горела изнутри. Я обняла его за шею, вцепилась, как утопающий.              — Эй… — тихо сказал. — Посмотри на меня.              Я замотала головой.              — Не могу.              — Почему? — теперь жёстче, но не злее. — Что произошло?              — Ничего, — выдохнула я и сама поняла, как глупо это прозвучало.              Он с горечью произнёс:              — Господи, Оль… что с тобой сделали, а?              Смотрел на меня — я чувствовала, даже сквозь слёзы, сквозь жар в щеках, сквозь боль. И я боялась, что он увидит всё и пошлёт. Скажет: «Ты сама виновата», как сказал бы любой другой на его месте.              Я снова зажала рот рукой, чтобы не завыть, а он… продолжал держать.              И тут завибрировал мой телефон, вырываясь из сумки. Я вздрогнула, но не шевельнулась. Серёжа сам вытащил его из сумки.              — Мама твоя.              — Не бери… — прошептала я. — Пожалуйста…              Но он уже ответил.              — Алло… Да. Это Серёжа, — слушал, хмурился. — Нет, с ней… нормально. Просто… — осёкся, сжал телефон в руке. — Я присмотрю. Не волнуйтесь.              Сбросил, сунул телефон обратно, не глядя. Потом опять обнял меня, пока я продолжала дрожать.              — Всё, — прошептал у уха. — Тише.              Я прижалась к его груди. Чувствовала, как напряглись его руки, как напряглась шея. Он не понимал, что происходит, но понимал — это не просто тоска, не бывшая любовь, что-то сломалось. А я держалась на соплях и адреналине. Сидела, потому что он остался, не послал, не оттолкнул, а просто обнимал меня.              Когда хоть немного перестала всхлипывать, Серёжа выдохнул, провёл рукой по лицу.              — Пойдём.              Я кивнула. Он поднялся и мягко взял меня за руку.              — Не бойся. Просто пойдём.              Встала и, как привязанная ниткой, пошла за ним.              Мы молча поднялись наверх. Он отпёр дверь, пропуская меня первой и тихо захлопнул за собой. В квартире было полутемно. Из гостиной доносились звуки приставки и голос Вики:              — Да куда ты стреляешь, дурак?! Я тебя сейчас…              Серёжа, не обращая внимания, сразу повёл меня в свою комнату. Закрыл за нами дверь, усадил меня на кровать.              — Сиди, — тихо сказал. — Я сейчас. Только на минуту.              Я кивнула, не поднимая головы. Он задержался на мне взглядом, потом вышел.              Из гостиной было слышно, как его отец спросил:              — Это кто был?              — Оля, — коротко ответил Серёжа.              — Какая Оля?              Он чуть замолчал, потом выдохнул:              — Моя… бывшая.              — Пьяная?              — Нет. Там что-то другое. Не спрашивай, я сам не понял. Просто — ей хреново, пап.              Отец помолчал, потом сказал:              — Пусть останется, если надо. Только матери потом сам объясняй.              Серёжа устало фыркнул:              — Объясню.              Вернулся в комнату и закрыл дверь. Я всё это время сидела, поджав под себя ноги, обхватив колени руками. Он присел сбоку, не касаясь. Пару секунд просто смотрел в пол, потом спокойно сказал, но с каким-то надломом в голосе:              — Ты можешь остаться. Сколько нужно. Мама на смене, Вика занята. Папа не против.              Я не ответила, только выдохнула. Он подвинулся ближе, обнял меня за плечи, прижимая к себе.              — Всё. Не думай ни о чём, ладно? Просто посиди.              А внутри всё гудело — тихим, тяжёлым гулом.              Серёжа привстал и потянулся к стулу, взял плед, аккуратно накинул на меня. Меня до сих пор трясло, но внутри уже не было истерики — только пустота и ощущение, что я стою на краю чего-то огромного, необъяснимого, а рядом — он, единственный знакомый голос в этой тьме.              — У тебя… — я прокашлялась, потому что голос всё ещё предательски дрожал. — У тебя отец дома? Не в части?              Серёжа кивнул. Молчал пару секунд, потом спокойно сказал:              — Ушёл.              Я удивлённо моргнула.              — Как… ушёл?              Вздохнул.              — Просто. Сказал, всё, хватит. Говорит, задолбало жить на чемоданах. Хочет быть нормальным человеком. Спать в своей кровати, есть нормальную еду. Видеться с нами, пока мы вообще дома.              — А… а что теперь?              Он коротко и сухо усмехнулся.              — В школе работает. ОБЖ ведёт, — повернулся ко мне. — Представляешь? Мой батя, блин, рассказывает детям, как огнетушителем пользоваться.              Я чуть улыбнулась, сквозь слёзы.              — Звучит… по-человечески.              — Ага. Только он сам от этого охреневает. Говорит, не узнаёт себя, — потёр шею, посмотрел в сторону. — А я думаю, впервые нормально живёт. Не в разъездах. Не под приказами. Просто… как обычный человек.              К горлу снова стал подступать ком. На секунду даже захотелось выйти и обнять этого строгого, угрюмого мужчину, которого я всегда боялась. Просто потому что, он был наконец-то с сыном, который так в нём нуждался.              — А ты? — тихо спросила я. — Ты сам как?              Серёжа посмотрел на меня, словно решал, стоит ли вообще отвечать. Потом усмехнулся, но без радости.              — Как будто тоже в отставку ушёл. Только не из армии, а из себя.              Я сжала губы и снова опустила глаза, потому что эти слова попали куда-то в самое нутро, где до сих пор горело.              Он встал, вышел из спальни, а я осталась сидеть на его кровати, завернувшись в плед.              Комнату знала наизусть — ничего не изменилось. Разве что на столе стоял уже не системник, а ноутбук. Подоконник был завален тетрадками. На полке стоял «Артас», которого я подарила в декабре, но уже не было наших совместных фотографий.              Серёжа вернулся — со стаканом воды и пластиковым контейнером. Поставил всё на стол и спокойно спросил, не глядя:              — Ты ела сегодня?              Я помотала головой, а живот предательски заурчал — так громко, что я вздрогнула и машинально прикрыла его ладонью. В голове всплыли чипсы, виски с колой, которые были ночью. Захотелось вывернуться наизнанку.              — Оль, тебе надо поесть, — мягко сказал он, но в голосе уже проскользнула тревога. — Там макароны с курицей.              Я ничего не ответила, даже смотреть не могла. Мне было плевать, что там в контейнере. Всё равно есть я не могла. Грудь сдавила такая тяжесть, что казалось — даже воздух не проходит.              А Серёжа вдруг выдал:              — Может, тебе сахар к ним принести?              И это был момент, от которого меня окончательно пробило, потому что он, чёрт побери, помнил о моих странных гастрономических наклонностях. Раньше Серёжа никогда не морщился, но мягко подкалывал, когда я с упоением мешала макароны с сахаром — для меня это всегда было вкуснее, чем без. Но даже сейчас, несмотря на заботу, несмотря на то, что он предложил это почти шёпотом, — макароны не лезли в горло. Я просто качнула головой:              — Не сейчас.              Он тихо выдохнул и сел рядом, чуть поодаль, и долго молчал. Только моё дыхание и урчание в животе слышались.              — Просто одну вилку. Для тела. Оно без еды долго не живёт.              Я слабо улыбнулась, не поднимая глаз:              — Ладно.              Через секунду почувствовала, как Серёжа осторожно коснулся моей руки.              — На, — тихо сказал он, подавая контейнер. — Поешь.              Я взяла вилку. Макароны были ещё тёплые. С трудом, но съела одну. Потом вторую. Этого хватило. Серёжа больше не настаивал. Забрал контейнер, поставил на стол и выключил верхний свет, оставив только настольную лампу. В полумраке его лицо стало мягче, спокойнее, и на секунду всё вокруг перестало давить.              Он сел, потом лёг на кровать, осторожно потянул за собой и меня. Я легла на спину, и смотрела в потолок. Мы почти не касались, но от Серёжи шло тепло.              — Ты сильно похудела, — выдохнул он вдруг.              — Я знаю.              Он замолчал на минуту, а потом сказал:              — Я, кстати, сессию сдал. Даже матан, прикинь, — тихо усмехнулся, почти без радости. — Вахитов орал, как обычно, но в итоге поставил пятёрку. И по сетям вытянул. Короче, жив.              Я улыбнулась краешком губ.              Серёжа пытался меня отвлечь, хоть как-то вернуть в мир, где продолжалась жизнь — даже если в этот момент мне было плевать. Но не поддержать разговор казалось уже совсем эгоистично.              — То есть теперь ты не первокурсник?              — Ага. Целый год отмучился.              На секунду замолчал, потом снова заговорил — без моих вопросов, глядя в потолок:              — Работаю всё там же, в КЦ. Звонят клиенты — кто с претензиями, кто просто от скуки. Один орёт: «Почему у меня интернет не летает?», другой спрашивает, можно ли подключить роутер к микроволновке. Иногда хочется им сказать в ответ: «Попробуйте перезагрузить себя». Но нельзя — клиент всегда прав, мать его, — хмыкнул, провёл ладонью по лицу. — Короче, нянька для взрослых людей. Но платят — и на том спасибо.              Я повернулась к нему боком. Он сцепил пальцы на груди, а его лицо было не как раньше — мягкое и открытое. Оно стало взрослым, жёстким, где-то между злым и уставшим, но всё ещё красивым.              — Ты устал, — прошептала я.              Он еле заметно кивнул.              — Есть немного. Но вроде привык.              За стеной что-то щёлкнуло, а в коридоре послышалось, как кошка возится с чем-то, шурша по полу. Всё было до боли обычным — и именно от этого становилось ещё тяжелее.              — Спасибо, что не прогнал, — выдохнула я.              Серёжа повернул голову, посмотрел прямо, спокойно, но с чем-то тяжёлым во взгляде.              — Я бы не смог. Хоть убей, не смог бы.              Глаза опять стало жечь, поэтому я пододвинулась ближе. Его рука коснулась моей и я вцепилась в неё. А он, не сказав ни слова, перекинул руку через меня, подтянул к себе. Я легла на его грудь, слушала, как ровно и глубоко он дышит.              И спустя несколько минут тишины я почти задремала, но вдруг — вибрация. Потом ещё. Телефон Серёжи на тумбочке мигал. Он потянулся за ним и я увидела имя контакта: Даша. Сердце сжалось и стало холодно в груди.              — Кто это? — спросила я, резко сев.              Он сбросил вызов.              — Просто… девчонка, — глухо сказал, не глядя.              — Твоя девушка? — почти прошептала я, и внутри лопнуло что-то хрупкое.              Он хотел что-то сказать, но экран снова мигнул. Раздражённо выдохнул и всё-таки ответил на звонок.              — Я не могу сейчас говорить, — хрипло бросил.              Из трубки донёсся тонкий, немного возмущённый, женский голос. Я не разобрала слов.              — Я потом объясню, ладно? — выдавил он и сбросил.              Я вскочила с кровати так резко, что плед соскользнул на пол.              — Всё понятно, — сорвалось у меня, глаза снова наполнились слезами. — Прости, что приехала. Я… Я сейчас уйду.              Метнулась к своей сумке, но Серёжа быстро встал между мной и дверью.              — Оль, стой, — сказал чуть громче обычного. — Куда ты сейчас? Уже почти ночь. Ни автобусов, ни электрички.              Я сжала зубы, пытаясь сдержаться, но губы дрожали.              — Это не оправдание, — выдавила я. — Ты лежал со мной, Серёж. Лежал со своей бывшей, когда у тебя есть другая. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?              Он напрягся, будто его ударили. Скулы заострились, кулаки сжались.              — Понимаю. И да, хреново всё это. Но ты пришла — разбитая. И я…              — А она знает? — перебила я, сжимая ремень сумки. — Ты хотя бы написал ей, что я здесь?              — Нет.              — И ты думаешь, это нормально?              — Да не думаю я вообще сейчас! — резко выдал он. — Я тебя увидел, Оль. Тебе было плохо. И всё. Всё остальное — неважно.              Я смотрела на него сгорбленная, словно мне всадили нож между лопаток. Серёжа шагнул ближе.              — Не уходи. Останься на ночь. Я не буду лезть, не переживай. Просто... побудь в тепле. Выдохни. Завтра разберёмся. Не надо сейчас бежать.              И в этом спокойном, усталом, но очень человеческом тоне было что-то, что меня остановило. Я кивнула.              Он наклонился, поднял плед и накинул мне на плечи. Я села обратно на кровать, чувствуя, что ничего не знаю: ни о нём, ни о себе, ни о том, что теперь делать. Серёжа сел на другой край кровати, подальше от меня, немного сгорбившись, локти на коленях. Смотрел в пол, будто искал в нём ответы.              — Я знаю, что ты снова куришь, — очень тихо сказала я, натягивая плед до подбородка.              Он почти незаметно вздрогнул. Потом потёр лицо ладонью и хрипло выдохнул:              — Кто сказал?              — Лиля.              Коротко усмехнулся.              — Ну да. Я и не особо скрывал. С декабря всё пошло по одному месту.              Я замолчала, подбирая слова. Потом набралась смелости и, не глядя на него, спросила:              — А… мы можем… выйти? Ну… покурить.              Серёжа повернулся ко мне, в его глазах появилось что-то между удивлением и тревогой.              — В смысле? Ты куришь?              Я кивнула, не поднимая взгляда.              — Иногда. На вписках, когда пью. А сейчас… просто… я не знаю, мне нужно что-то, чтобы… — запнулась, сглотнула. — Просто нужно.              Он долго смотрел на меня, пытался разглядеть: правда ли это я, его Оля, или уже какая-то другая. Потом выдохнул и сказал спокойно, но жёстко:              — Ладно. Пошли. Только не делай вид, что тебе это помогает.              Подошёл к столу, вытащил из ящика пачку Мальборо и зажигалку. Я скинула плед, поднялась, и мы вместе пошли в коридор.              Мимоходом, через приоткрытую дверь гостиной, я увидела: Александр Сергеевич спал в кресле — хмурый, даже во сне. А рядом, на диване, свернулась Вика — боком, с ладошкой под щекой. На них падал мягкий свет от тихо бормочущего телевизора.              Серёжа достал из шкафа свою куртку и протянул мне:              — Накинь. Там уже холодно.              Я надела её и сразу окунулась в его запах — свежий, чуть пряный, с еле уловимым ароматом сигарет, впитавшимся в воротник. Серёжа остался в худи, и мы вышли за дверь.              Во дворе всё казалось застывшим. Серёжа достал сигареты, молча протянул мне одну и щёлкнул зажигалкой. Сердце болезненно дёрнулось — тот байкер тоже прикуривал мне. Пустяковый, вроде бы почти джентльменский жест, но всё равно со вкусом власти — как будто у меня нет контроля даже над таким простым действием, как поджечь сигарету, чёрт побери, самой.              Серёжа выдохнул дым, глядя куда-то в темноту.              — В восьмом классе, — вдруг сказал он, вспомнив, — я бросил ради тебя.              Я кивнула, не глядя на него.              — Я знаю.              Он едва усмехнулся.              — А теперь мы стоим вот так.              — Да, — прошептала я. — Теперь вот так.              И мы молча курили, вдыхали дым и в нём — свою боль. Над нами шумела крона тополя, в окне наверху кто-то смотрел фильм — глухо доносились реплики и смех. Было немного прохладно. Сигарета чуть подрагивала в пальцах.              Я выдохнула, глядя на огонёк:              — Расскажи мне. Кто такая Даша?              Серёжа коротко посмотрел на меня, а потом глянул куда-то в сторону.              — Девчонка с потока. Сначала просто общались. Потом вместе лабу делали, кофе пили после пар… — затянулся. — Я тогда вообще на дне был. Зимой. Она как-то рядом оказалась. Ну и… само закрутилось, — пожал плечами. — Я не думал, что у нас что-то серьёзное. Просто… пусто было. А с ней — не так.              Я кивнула, хотя внутри было словно ножом по рёбрам.              — Ты её любишь? — тихо спросила я.              Он выдохнул дым в сторону, сжал губы.              — Не знаю, — выбросил сигарету. — Нет, наверное. С ней легко. Без этих… качелей.              В груди что-то медленно осело. Это была не ревность — что-то другое, непонятное и горькое, будто между нами вдруг пролегла пропасть.              — Понятно, — выдохнула я и пошла к лавочке.              Сигарета в моей руке почти догорела, оставив горечь на губах, а внутри всё слипалось — страх, боль, стыд, злость. И поверх всего этого — одинокий голос: «Скажи ему».              Я села на лавку, бросила окурок в траву и придавила его кедой. Потом вытянула руку, не глядя на Серёжу:              — Дай ещё одну, пожалуйста.              Он посмотрел на меня, пытаясь понять, во что я превратилась, но всё равно достал пачку и сел сбоку, не касаясь. Я чиркнула зажигалкой, глубоко затянулась, словно этим дымом могла заткнуть голос в голове, но он не затыкался. Выдохнула в сторону и тихо сказала:              — Меня… — сглотнула, едва находя слова. — Вчера меня использовали. Поиграли, растоптали, сломали… надругались.              Говорила так, будто это случилось не со мной, а с какой-то другой девочкой. Не прошлой ночью, а когда-то давно, будто всё это меня вовсе не касалось. Так было проще. Я просто курила и смотрела в темноту.              Серёжа не шелохнулся, даже не выдохнул. Минуту — может, две — стояла абсолютная тишина. Казалось, даже воздух застыл, и мне стало так страшно, что я вся сжалась. Выкинула сигарету, подтянула колени к груди, поставив пятки на лавку. Обняла себя, потому что он этого не сделал, хотя мне это было нужно как никогда.              «Всё — это конец. Сейчас он встанет и уйдёт. Я ему противна, отвратительна, как утром сказала мама».              Уже почти заплакала, как вдруг услышала:              — Кто? — голос низкий, тихий, но не спокойный, словно он с трудом держал что-то, готовое вырваться наружу.              Я сглотнула и не ответила. Серёжа резко поднялся. Затрещал гравий под подошвами.              — Кто это сделал, Оль? — уже громче.              Я уткнулась лбом в колени.              — Не надо, Серёж… пожалуйста.              — Надо, — глухо сказал он. — Потому что если я сейчас не узнаю, я… с ума сойду, — встал передо мной, дышал неровно. — Скажи. Кто, блять, это сделал?              Я покачала головой, не поднимая взгляда.              — Неважно. Это не исправить.              — Неважно?! — он резко фыркнул, отступил на шаг. — Тебя, блять, сломали, а ты мне «неважно»?              Я заплакала, и он мгновенно осёкся. Шагнул ближе, опустился передо мной на корточки.              — Эй… тише, — прошептал. — Не бойся. Слышишь? Не бойся.              Осторожно дотронулся до моей лодыжки. Тепло его руки прошло даже сквозь джинсы. А я не переставала плакать.              — Я не знаю, что теперь делать, но я с тобой. Поняла?              Подняла голову и встретилась с его тяжёлым, мокрым взглядом, словно он сам еле держался.              — Никто больше не тронет тебя. Пока я жив — никто, — выдохнул, будто воздух резал изнутри.              Несколько секунд просто сидел передо мной, глядя в сторону, а потом — тихо, почти неслышно:              — Это был один?              Я с трудом выдавила:              — Один.              Серёжа сжал челюсти, плечи напряглись.              — Оль… что именно он сделал?              Я покачала головой. В груди всё сжалось, и слова застряли где-то между дыханием и рыданием.              — Я не могу, — прошептала. — Не спрашивай, пожалуйста.              Он сжал губы, коротко кивнул. Потом опустил голову, провёл рукой по волосам и тихо сказал:              — Ладно. Прости. Я не буду.              Но мне надо было выговориться. Рассказать хотя бы часть, хотя бы тень правды.              — Я… я не знаю, как жить дальше, — выдохнула сквозь всхлипы. — Потому что… это было без… презерватива. Он не использовал ничего. А я… теперь я просто… сижу и думаю, вдруг я залетела? Или вдруг он… вдруг я теперь больна чем-то?              Снова уткнулась лбом в колени. Голос дрожал, рвался:              — Боже… я такая идиотка. Мне же говорили, что он каждую неделю с новой. И сейчас… у меня… просто паника. Я не могу дышать. Не могу есть. Не могу смотреть в зеркало. Мне кажется, что я вся заражена. Что я сломанная, грязная. И мне… до сих пор больно…              Зажала рот рукой, чтобы не заорать. Грудь разрывалась от стыда и ужаса. Я не хотела, чтобы он слышал всё это, но он был единственным, кому я вообще могла хоть что-то сказать.              Тишина длилась мучительно долго. Мне казалось, что Серёжа просто не знает, как сказать, что я теперь окончательно чужая. Но потом он медленно поднялся и сел на лавочку, не касаясь меня. С минуту просто сидел, неровно дышал, потом потянулся и аккуратно положил ладонь мне на спину.              — Эй… Ты не грязная. Слышишь? Не вздумай даже так про себя думать.              Я всхлипнула, повернула голову к нему.              — В ближайшие дни сходим к врачу. Я поеду с тобой. Проверишься, сдашь все анализы.              Опустила голову. Слёзы катились по щекам. Он провёл ладонью по моим волосам и продолжил:              — И не смей винить себя. Не смей, — голос у него дрогнул.              Я задрожала всем телом, потому что, что бы он ни говорил — это не помогало. Мне было до ужаса страшно даже подумать о походе к врачу: о том, что кто-то снова… снова будет меня там трогать.              А ещё я не могла перестать винить себя во всём случившемся. Ведь Серёжа не знал… не знал, как я себя вела, как провоцировала, как дразнила. Если бы он только знал, какой легкомысленной я была, наверняка бы отвернулся.              — Оль, — тихо позвал он, наклоняясь ближе. — Это не конец. Это просто дерьмо, через которое мы пройдём… Вместе или нет — неважно. Главное, чтобы ты жила дальше.              И он просто обнял меня — всю, целиком. Обхватил за спину, за ноги, прижатые к груди, и прижал так крепко, словно держал за край мира, пока я падала. И я разрыдалась в его шею, потому что он не отвернулся. Всё ещё держал меня — грязную, разбитую, иссохшую от боли и стыда.              И ведь я… я же пыталась его забыть. Поехала с тем уродом, чтобы стереть Серёжу из памяти — моего самого любимого, несмотря ни на что, человека.              Опустила ноги и вцепилась пальцами в ткань его кофты на спине, прижимаясь ближе. Горло сжимало, в груди всё горело. Я не знала, как жить дальше, что делать с этой болью — душевной и физической, рвущей изнутри.              — Прости… — всхлипнула ему в шею. — За всё, Серёж…              Подняла на него распухшие, мокрые глаза с обнажённой до кости душой.              — Я до сих пор… люблю тебя. Безумно сильно.              — Оль…              — Пожалуйста, — перебила я, всхлипнув. — Мне нужно это сказать…. Я знаю, что теперь у тебя есть Даша. И я не должна лезть. Не должна мешать. Я пришла… не за этим. Я пришла потому что просто… больше некому. Больше никто меня не спасёт… Спасибо, что ты просто сейчас со мной.              Серёжа резко выдохнул:              — Не говори так, — прошептал он. — Не надо благодарить. Я ничего не сделал.              Слёзы снова покатились по лицу. Он мягко коснулся моего подбородка и прикрыл глаза, уткнувшись лбом в мой. Его дыхание сбивалось, плечи подрагивали. Он выглядел так, словно и у него внутри всё рушилось, но выдохнул:              — Но я тебя не отпущу. Ни к кому. Никуда.              И прежде чем я успела что-то сказать, он резко, почти судорожно наклонился — и поцеловал меня. Не нежно, не мягко, а глухо, сбивчиво, с болью, вырывая из себя все слова, которых не хватало.              Я чувствовала, как он дрожал, как у него перехватывало дыхание. Его ладони скользнули к моему лицу, обхватили его и сжали так бережно, будто я могла рассыпаться. А внутри меня всё кричало — я так хотела, чтобы он целовал не губы, а мою израненную душу.              И впервые я отстранилась сама. Уткнулась в его щёку. Хотела извиниться не словами, а прикосновением.              — Нет, Серёж… — прошептала, срывающимся голосом. — Не надо.              Он замер, не сразу поняв, что я сказала. Потом медленно отстранился, провёл ладонями по лицу и выдохнул:              — Я знаю. Прости, — говорил почти шёпотом, но каждое слово будто давалось ему с усилием. — Просто… я не мог не поцеловать. Не мог.              Посмотрел в сторону и в его голосе звучала боль:              — Я не собираюсь тебя возвращать, не думай. Но… я и не переставал тебя любить. Это не проходит. Хоть убей — не проходит.              Слова больно врезались куда-то внутрь.              «Он любит. Он тоже не может меня забыть».              Усмехнулся, почти беззвучно:              — Смешно, да? Я вроде живу дальше, учусь, работаю, даже… с Дашкой встречаюсь. А стоит тебе появиться — и всё, пиздец. Я опять там, где был.              Я не выдержала, отвернулась, чтобы он не видел, как дрожат губы.              — Не надо так говорить, — прошептала я.              Он покачал головой.              — Да поздно уже не говорить. Устал всё держать в себе, — посмотрел куда-то вдаль. — Ты — моя боль. Но, если бы можно было выбрать, я бы всё равно выбрал тебя.              Я зажмурилась. Хотелось закричать, чтобы не слышать этих слов, потому что они были слишком честными.              Серёжа поднялся с лавочки и протянул мне руку.              — Пошли домой. Тебе нужно поспать. Ты никакая уже.              Я посмотрела на него — и уже не знала, как себя вести в этой странной, запутанной ситуации между нами, но всё равно вложила ладонь в его. Он сжал её так крепко, словно больше никогда не собирался отпускать. И всё же в этом прикосновении чувствовалось: он точно понимал, что рано или поздно придётся.              Когда мы поднялись обратно в квартиру, зашли в его комнату, я опустилась на край кровати и обняла колени. Серёжа закрыл за собой дверь и сел рядом, но не слишком близко.              Слышно было, как в гостиной всё ещё телевизор бормотал что-то, но в этой комнате было тихо.              Я смотрела в пол и думала: «Вот бы можно было всё вернуть. Всё переписать. Просто взять и начать с начала. Не приезжать тогда к Максу. Не целоваться с ним. Не предлагать расстаться Серёже. Не отпускать его руку. Просто любить и беречь его. Тогда бы… ничего страшного не случилось».              Повернулась к нему. Он сидел, уставившись в свои ладони.              — Серёж, я бы так хотела начать всё сначала. С чистого листа. Но… я всё испортила. Всё пошло наперекосяк из-за меня.              Он посмотрел на меня и его глаза блестели. В них не было осуждения — только усталость, словно за этот вечер он прожил целую жизнь.              — Да хватит, — выдохнул. — Мы оба накосячили. Просто… каждый по-своему.              Провёл рукой по лицу, потёр висок.              — Знаешь… я раньше думал, если очень стараться — всё можно удержать. Любовь, доверие… А потом понял — иногда просто не можешь… Потому что выжат, — усмехнулся, без тени улыбки. — Я же тогда не выдержал. Неделю не мог есть, потом спал по два часа. А потом просто научился делать вид, что всё нормально. И теперь вот живу — вроде живу, а как будто и нет.              — Я тоже, — пробурчала я, не глядя на него. — Я всё это время пыталась забыть тебя, Серёж. Я тоже страдала. Почти три месяца из постели не вылезала после расставания.              Я не хотела, чтобы это прозвучало как соревнование — кому хуже, кому больнее. Просто не могла не сказать.              — И вчера… — сглотнула, чувствуя, как перехватывает дыхание. — Я поехала с тем парнем, просто чтобы забыться. Думала, что с ним станет легче. Ага… конечно, — фыркнула, опуская голову на колени. — Идиотка.              Он чуть качнулся вперёд, сжал руки и уставился в пол.              — Ты не идиотка. Ты просто… хотела перестать чувствовать. Я понимаю. Я тоже пытался. Думал, если буду с другой, то отпустит. А не отпускает, — коротко, безрадостно усмехнулся. — Мы просто пытаемся жить. Каждый как может.              Я подняла взгляд, вцепилась пальцами в плед, чтобы хоть как-то удержаться.              — Но я… я ведь сама всё разрушила. Если бы я тогда…              — Перестань, — резко перебил он. — Хватит, Оль. Серьёзно.              Повернулся ко мне и посмотрел прямо, спокойно, но с какой-то усталой теплотой:              — Мы просто не вывезли. Бывает. Просто… так получилось.              Если бы он только знал. Если бы только знал правду обо мне — он бы не говорил этого. Но я до сих пор не могла признаться. Не в такой момент, когда он был таким добрым, таким поддерживающим, когда я цеплялась за него, как за последнюю опору. Если бы я сказала всё, как есть, — он бы, наверное, просто не выдержал, даже моего присутствия.              Серёжа протянул руку, но не коснулся — остановился в сантиметре от моей ладони. Я наклонилась к нему сама, прижалась лбом к его плечу. Он медленно выдохнул, и обнял меня.              — Всё, — прошептал. — Давай без прошлого. Хоть чуть-чуть.              И я кивнула, уткнувшись в его шею.              Он говорил все те слова, которые я мечтала услышать. Он был со мной, держал за руку, слушал, обнимал, как раньше. Как будто ничего не было. Как будто всё, что нас сломало, можно стереть его теплом. А я хотела в это поверить.              И вот так, в его руках, я почувствовала, как болят веки, как всё тело гудит, словно я не спала сотню лет. Не хотела спать. Боялась, что если закрою глаза — всё исчезнет. Он исчезнет. Всё это окажется выдумкой, где мне позволили побыть с ним хоть немного. Но тепло его руки… его плечо под моей щекой… его спокойное, ровное дыхание — всё это раскачивало меня, как лодку на воде и я не смогла бороться.              — Можно я… ещё чуть-чуть полежу так? — прошептала.              — Конечно, — тихо сказал он. — Спи, Оль.              Я уткнулась лицом в его кофту, всё ещё пахнущую табаком и моим любимым парфюмом. Его рука осталась у меня на затылке, а пальцы второй — на моей спине.              И мне вдруг стало так спокойно, как не было давно. Болело всё – душа, тело, мысли — но я уснула, словно маленький ребёнок у него в объятиях.