Глава 32

      Просыпалась я медленно, будто всплывала со дна. Первое, что ощутила — тёплая рука на талии и твёрдое, надёжное плечо под щекой. Открыла глаза — передо мной до боли знакомая стена с постерами из игр. Комната Серёжи. Всё было на месте: стол с ноутбуком, книги в шкафу, «Артас» на подоконнике.              «Не приснилось», — пронеслось в голове.              Я чуть приподнялась, чувствуя, как за ночь затекло тело. Мы так и остались лежать в той же позе, в которой уснули. Только… пока спала я, кажется, закинула ногу ему на бедро — как делала раньше. И сейчас позволила себе это хотя бы там, во сне.              Лицо Серёжи было повернуто ко мне. Под глазами — те же тени, губы чуть приоткрыты, волосы растрёпаны.              Я вдруг поняла, как давно не видела его таким — спокойным, не злым, не усталым, не отстранённым, а просто спящим. Горло сжало, я затаила дыхание, боясь пошевелиться. Казалось, одно неловкое движение — и всё исчезнет.              Но Серёжа вдруг тихо выдохнул и, не открывая глаз, чуть притянул меня к себе: одной рукой — за спину, другой — осторожно подтянув мою ногу. И я снова прижалась щекой к его груди будто снова стала той девочкой из восьмого класса, влюблённой в парня, который умел сделать мир ярче. Только теперь я знала: «У этого утра не будет продолжения. Как только он откроет глаза, мы оба вспомним — мы не вместе, у него есть Даша, у меня за спиной бездна, в которую я упала и едва выбралась». Мы просто были двумя потерянными точками, случайно сошедшимися в пространстве. Но сейчас он был со мной и я снова закрыла глаза, позволяя себе побыть с ним ещё хотя бы чуть-чуть.              Через пару минут рука Серёжи на моём колене чуть дрогнула, дыхание изменилось. Я почувствовала, как он смотрит на меня, и не сразу решилась повернуться в его сторону.              — Ты как?.. — хрипло спросил он.              Я молчала пару секунд. Не потому что не знала, что сказать — просто не хотела врать, а правду... правду сейчас было сложно сформулировать.               — Не знаю, — выдохнула я, глядя на его кофту. — Но мне с тобой… спокойно.              Он медленно, осторожно провёл ладонью по моей спине, носом чуть прижался к волосам на макушке и глубоко вдохнул. Мне так хотелось, чтобы он поцеловал, но он этого не сделал. Наверное, это было правильно — в той ситуации, в которой мы оказались, — но это никак не отменяло того, что я до безумия хотела просто остаться в его объятиях, как в коконе. А вот это уже было неправильно.              Я аккуратно поднялась с кровати, стараясь не разбудить его окончательно. Он лежал с закрытыми глазами, но я знала — не спит, просто делает вид.              — Я… — прошептала, — пойду в ванную. Умоюсь.              Он слегка кивнул, не открывая глаз, и тихо сказал:              — Только недолго, ладно?              Я чуть улыбнулась — он и правда не хотел, чтобы я уходила. Вышла в коридор босиком, с растрёпанными волосами, всё ещё в худи и джинсах, потому что мы так и не разделись перед сном. Свет ударил в глаза, я зажмурилась — и в ту же секунду остановилась. В дверях кухни, стояла тётя Надя — мама Серёжи. Халат, стянутый на поясе, волосы собраны, глаза — прищуренные и холодные.              — Ну конечно, — пробурчала она, подходя ко мне. — А я уж надеялась, ты здесь больше не появишься.              Я онемела — ничего не смогла ответить. Просто стояла, сжав руки в кулаки.              — После всего, что было. После того, как он месяц не ел, не спал, бродил по квартире, как тень… ты ещё смеешь вот так — вернуться, залезть к нему в постель?              — Я… — выдохнула. — Простите… Я не хотела…              — Не хотела? — она усмехнулась. — А что хотела, Оль? Чтобы он опять сломался? Ты хоть представляешь, через что он прошёл? У него сейчас жизнь: учёба, работа, новая девушка. Он выкарабкивается. А ты… — покачала головой, — явилась, когда всё только-только стало нормально.              Я отступила к стене и прижалась к ней спиной.              — Я сейчас уйду, — прошептала. — Простите. Вы больше никогда меня не увидите.              Но не успела сделать шаг, как из комнаты вышел Серёжа.              — Мам, хватит, — голос был низким, жёстким, совсем не таким, каким он говорил со мной. — Она гость. И она останется, — посмотрел прямо на мать, не отводя взгляда. — Не сейчас, ладно?              Тётя Надя напряглась, губы побелели.              — Делай, как знаешь, — бросила она и пошла в свою комнату, хлопнув дверью.              Серёжа выдохнул, провёл рукой по лицу и подошёл ко мне.              — Эй, — осторожно положил ладонь на моё дрожащее плечо. — Всё нормально, слышишь? Не обращай внимания. Она просто переживает, — чуть сжал моё плечо. — Пойдём. Умойся, потом чай попьёшь. Никуда ты сейчас не пойдёшь, ясно? Я тебя в таком состоянии не отпущу.              Я кивнула, как под гипнозом, и пошла в ванную, не глядя по сторонам. Дверь закрылась за мной, и я просто прислонилась к ней затылком, выдохнула. В груди дрожало всё — не страх даже, а стыд и какая-то беззащитная пустота.              Включила воду, умылась, посмотрела в зеркало: бледное лицо, распухшие глаза, волосы в беспорядке. Чужая девочка. Не я.              Когда вернулась в комнату, Серёжа стоял у окна, опершись ладонями о стол. Смотрел куда-то вниз, в пустой двор. Я села на кровать, подогнув под себя ноги.              — Прости, — прошептала я, глядя в пол.              Он повернулся, посмотрел на меня и тихо спросил:              — Ты когда-нибудь перестанешь за всё извиняться?              Я уткнулась лбом в колени. Он вздохнул, провёл рукой по волосам, растрепал их сильнее, как всегда делал, когда злился или переживал.              — Ладно, — выдохнул он. — Пойдём, я чайник поставлю. Тебе надо хоть что-то поесть. Хлеб, яйца, что угодно. Согласна?              Я только кивнула, поднялась и мы вышли в коридор. Проходя мимо гостиной, я краем глаза заметила, как Вика лежала на диване с подушкой в обнимку. Не спала, просто делала вид. Наши взгляды встретились на секунду — и она сразу же отвернулась, будто меня не существует.              На кухне Серёжа включил чайник, открыл холодильник.              — Так, у нас тут... колбаса, яйца, молоко, сыр. Что тебе?              — Мне всё равно, — пожала плечами.              — Тогда будет омлет, — буркнул он, доставая продукты.              Я села за стол и смотрела, как он ловко разбивает яйца, будто всё это — обычное утро. Как будто мы не выжжены изнутри.              На подоконнике шумел чайник, а из угла доносилось негромкое хрумканье — кошка Маська мирно доедала корм из своей миски, изредка бросая на нас ленивый взгляд. И я невольно подумала: «Ну хотя бы кошка в этом доме меня не избегает».              Когда омлет был готов, Серёжа молча налил мне чай — две ложки сахара, как я люблю. Даже не спросил, просто помнил. Я сделала пару глотков, но дальше не шло — ком стоял в горле.              — Слушай, — я подняла глаза, — а Вика совсем меня ненавидит, да?              — Она всё видела, — вздохнул он, ставя передо мной тарелку. — Всё, что со мной было тогда. Плакала, когда думала, что я не замечаю.              — Прости… — снова вырвалось.              Он сел напротив, посмотрел прямо в глаза и твёрдо сказал:              — Хватит. Сейчас ты ешь. И точка.              Я кивнула, неуверенно взяла ложку и впервые за два дня начала нормально есть. Жевала медленно, не чувствуя вкуса — просто потому, что он сказал есть.              — А тебе не надо… ну, на работу? — спросила я, не поднимая взгляда. — В КЦ?              — Сегодня нет. Смену отдал ещё в пятницу. Хотел отдохнуть, выспаться, — криво усмехнулся. — Ну, не вышло.              Я выдохнула:              — Мне, наверное… надо ехать домой.              Серёжа отложил ложку, не сразу посмотрел на меня.              — Сейчас?              Я опустила глаза.              — Не могу же вечно сидеть у тебя…              — Можешь, — перебил он. — Хоть неделю, хоть две. Пока не соберёшься.              Я покачала головой.              — Нет, Серёж. Твоя мама… Вика… Здесь никто не рад мне.              Он коротко усмехнулся, без улыбки.              — А ты думаешь, они решают?              — Но…              Покачал головой.              — Пусть хоть все будут против. Мне плевать.              К горлу снова подступило всё, что я пыталась проглотить вместе с этими кусками еды.              Он говорил уверенно, но я знала: это не правда. Он тоже ничего не решал. Хоть и был уже совершеннолетним, хоть и сам зарабатывал — всё равно жил с родителями. И если говорил, что ему «плевать», то лишь из упрямства. Из той самой гордой бравады, за которой всегда пряталась боль.              — Я не могу остаться, Серёж.              Он глубоко выдохнул, откинулся на спинку стула, молчал несколько секунд. Потом коротко кивнул:              — Ладно. Не буду уговаривать, — потёр лоб. — Только обещай, что доедешь нормально?              Я кивнула. Он встал, взял тарелки, отнёс к раковине, пустил воду.              — Я провожу тебя, — бросил он, не поворачиваясь.              — Не надо. Я сама.              Он обернулся, опершись руками о столешницу, чуть нахмурился:              — Оль, не начинай. Я сказал — провожу. Всё.              Я сжала пальцы, не отвечая. Серёжа ушёл в комнату, а я посмотрела на остывший чай — две ложки сахара, и всё равно горечь.              Он быстро переоделся: натянул тёмную футболку, джинсы, закинул на плечо потёртый рюкзак. Я стояла у двери, чувствуя себя абсолютно чужой: «Никто не идёт попрощаться. Ни тётя Надя. Ни дядя Саша. Ни Вика». Словно я была пустым местом, сквозняком, ошибкой. Никто не хотел меня здесь видеть.              Серёжа встал у двери, крутил ключи в пальцах, не торопясь вставлять их в замок.              — Никто даже не вышел, — прошептала я.              Он не повернулся.              — Я им ничего не сказал, — глухо ответил.              — И не надо. Я и так… слишком навязалась.              Он посмотрел прямо, жёстко, почти сердито, но не на меня, а будто сквозь.              — Оль, не неси чушь.              Не хотелось больше спорить. Всё и так было ясно — даже если он отрицал это лишь для того, чтобы не добить меня окончательно.              Повернул ключ в замке, открыл дверь и мы вышли. Я глубже запихнула руки в карман худи и пошла за Серёжей, в жаркий, липкий июль.              Добравшись до остановки, мы сели в старый, дребезжащий автобус. Я сидела у окна, прижимаясь лбом к стеклу, а Серёжа сбоку, смотрел куда-то перед собой. Между нами было меньше пяти сантиметров, но казалось — километры. Он не пытался заговорить, только пару раз глубоко выдохнул, словно хотел — и передумал.              Когда подъезжали к вокзалу, я смотрела на здание сквозь грязное стекло. Не верилось, что уже всё. Что осталось всего ничего — пройти перрон, сесть в поезд, уехать.              Серёжа поднялся первым и я встала следом. Солнце пекло с такой силой, что казалось — плавится асфальт под ногами. От жары даже кружилась голова или… от чего-то другого.              На перроне было полно людей: дети, старушки с сумками, влюблённые парочки, целующиеся прямо на скамейках, не замечая никого.              — Через двадцать минут поезд, — пробурчала я, не глядя на Серёжу.              — Хочешь воды? — спросил он.              Я мотнула головой и мы снова замолчали. Стояли рядом, просто ждали электричку, но внутри оба понимали — ждём не поезд, а тот момент, когда станет совсем больно.              Он смотрел в рельсы, потом тихо сказал, не поднимая головы:              — Я приеду к тебе в выходные. Ко врачу вместе пойдём.              Я покачала головой.              — Не надо. Я сама. Запишусь и схожу. Тебе не нужно через это проходить.              Он поднял на меня глаза, долго смотрел. Потом сделал шаг ближе.              — Оль… Просто пиши мне хотя бы, ладно?              — Нет, — сказала я, глядя в сторону. — Я не хочу тебе мешать. У тебя теперь своя жизнь. Без меня.              Он тихо усмехнулся, но без улыбки — только с болью.              — Какая, к чёрту, жизнь… Просто дни. И всё.              Я сжала ремешок сумки, и увидела, как электричка показалась вдалеке — серый силуэт, приближающийся к платформе с тихим гулом.              — Оль…              Я повернулась. Серёжа стоял совсем близко, руки в карманах джинсов, плечи чуть опущены, но голос у него был твёрдый, спокойный, из той силы, которую я всегда в нём чувствовала.              — Ты справишься, — сказал он, не отводя взгляда. — Я знаю тебя. Ты упрямая, сильная. Даже когда думаешь, что всё, ты всё равно держишься. Всегда держишься, — сжал губы. — Я бы хотел, чтобы ты в это поверила хоть наполовину, как я.              Я отвернулась, чтобы не расплакаться снова.              — Серёж…              — Слушай, — перебил он. — Если будет плохо — просто напиши или позвони. Не надо держать в себе. Я не пропаду, поняла?              Я кивнула, прижав сумку к себе. Электричка подъехала, двери зашипели. Люди суетились, кто-то смеялся, кто-то ругался.              — Береги себя, — выдохнул он.              Я сделала шаг вперёд, но не в вагон, а к нему. Повернулась, посмотрела сквозь слёзы, которые больше не могла сдерживать. Он поднял взгляд, и в нём было столько тепла и боли, что я едва дышала.              — Я… — голос дрожал. — Я не должна просить… не имею права… но… пожалуйста.              Его губы чуть дрогнули, будто хотел что-то сказать — и не смог.              — Обними меня, — прошептала я. — В последний раз.              Серёжа не раздумывал ни секунды — шагнул ближе, и сразу крепко обнял. Я всхлипывала у него в груди, а он тихо, почти беззвучно выдохнул мне в волосы:              — Последний раз не бывает, Оль. Не у нас.              В груди всё билось так сильно, словно сердце не могло решить — остановиться или вырваться наружу. Я подняла голову и он провёл большим пальцем по моей щеке, вытирая слёзы, но пальцы дрогнули, задержались у губ.              Знала, что он хочет и знала, что не сделает. Между нами оставались сантиметры, и всё внутри кричало: «Поцелуй».              Серёжа чуть подался вперёд и воздух между нами будто вспыхнул. Но он остановился. Закрыл глаза, коротко выдохнул и уткнулся лбом в мой лоб. Я положила дрожащие пальцы ему на грудь и сжала ткань футболки. А потом он осторожно поцеловал меня в лоб — долго, тепло и прощально.              — Всё, — отступил на шаг. — Иди.              Я кивнула, не чувствуя ног, и шагнула к вагону. Не смогла обернуться, потому что если бы я увидела его взгляд — я бы осталась.              Села на свободное место и уставилась в окно, не видя ничего, кроме собственного отражения: покрасневшие глаза, трясущиеся губы, жёлтая толстовка, которая когда-то казалась уютной, теперь — чужой. Слёзы катились сами, я даже не пыталась их остановить. Не вжималась в угол, не прятала лицо. Мне было всё равно.              Я ехала обратно в пустоту. В голове крутились обрывки: его голос, запах, руки, последнее объятие. Всё в груди горело и жгло, словно я вырвала сердце и оставила его у перрона, у Серёжи.              Он говорил, что я сильная, что справлюсь. Говорил, что жизнь не закончена, а я чувствовала, что она закончилась.              Прижала ладони к лицу и тихо всхлипнула. Меня качало, трясло от этой оглушительной, бездонной тишины внутри.              Я так мечтала, чтобы он собрал меня — сшил обратно, вернул той, какой я была. Но теперь знала: «Он не сможет. Никто не сможет».