Глава 33

      Когда я вернулась домой, разговаривать с мамой просто не могла. Но она всё равно вытягивала из меня кусочки информации. Спрашивала, зачем я ездила к Серёже, снова ли мы вместе, что у нас случилось. Мне было тяжело говорить. Единственное, что я выдавила:              — Нет, мы не вместе.              И ещё сказала, что мне нужно к гинекологу.              На этих словах мама, как ни странно, даже немного приободрилась. Сказала, что я наконец-то начала мыслить здраво. И сама записала меня ко врачу. Приём был через полторы недели.              Первые семь дней дома — я сходила с ума. Панические атаки накрывали волной. Мысли жрали изнутри: «Вдруг я залетела? Вдруг он заразил меня чем-то?». Этот страх сжигал всё живое во мне. Я не могла есть, не могла выйти на улицу, не могла спать, потому что каждую ночь снились кошмары. А по утрам просто встать с кровати казалось подвигом. Почистить зубы — почти как взобраться на Эверест. Причесаться? Настоящий героизм.              Серёжа не писал мне, а я не хотела снова влезать в его жизнь, рушить его отношения с этой Дашей. Хотела держаться подальше, поэтому и не писала первая. Но это не отменяло того, что я ждала. Ждала любого его сообщения.              И вот, на восьмой день тишины, он написал.                     Сергей [23:47]       Оль, ты как?                     И я ответила. Это стало слабым лучом света в том мраке, в котором я жила.              Мы переписывались каждый день. Он рассказывал, как проходят его дни, какие-то смешные случаи на работе, диалоги с клиентами. Он даже записывал эти разговоры и присылал мне, чтобы я хоть чуть-чуть посмеялась. Но я уже не смеялась. Во мне не осталось ни тепла, ни света, ничего.              А потом я пошла ко врачу — и стало ещё хуже. Мне повезло: я не залетела. Но у меня оказалась молочница. И даже не она была самой страшной. Самое страшное — это слова врача: что теперь мне придётся в течение месяца сдавать целую кучу анализов. И что теперь я должна наблюдаться постоянно, потому что большинство инфекций проявляется не сразу — только через недели или даже позже. Это стало ещё одним ударом — ожидание, что, возможно, у меня найдут что-то ужасное: сифилис, гепатит, ВИЧ.              Я почти сразу рассказала об этом Серёже. Он был единственным, кто знал, что со мной происходит. И единственным, кто всё равно оставался рядом, хоть и просто в переписке.                     Сергей [19:42]       Теперь главное, не накручивай       Просто подожди результатов анализов                     Ольга [19:42]       Мне так страшно, Серёж                     Сергей [19:43]       Я понимаю, что страшно, но давай без паники, ладно?       Пока ничего не подтвердилось — не думай о худшем                     Ольга [19:44]       Я постараюсь                     Сергей [19:47]       Хочешь, я приеду?                     Ольга [19:49]       Не надо                     Сергей [19:51]       Ладно, но пиши в любое время                     От его сообщений моё сердце разрывалось на куски. Казалось бы, там и так уже чёрная дыра, но его слова давали хоть крошечную надежду. Надежду на то, что я не совсем одна. Что, может быть, жизнь ещё как-то продолжится. Что впереди всё-таки есть свет, даже если я его не видела.              А потом, через две недели, потух и этот крохотный огонёк.              Вечером мне пришли уведомления от Даши, с которой встречался Серёжа. Похоже, в этот день они расстались. И это стало последней точкой в нашем с ним общении.                     Дарья [21:13]       Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ ОЛЯ                     Дарья [21:13]       ТЫ КОНЧЕНАЯ МРАЗЬ И ШЛЮХА                     Дарья [21:13]       ИЗ-ЗА ТЕБЯ ВСЁ РУХНУЛО                     Дарья [21:14]       Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ                     Дарья [21:14]       НЕНАВИЖУ                     Дарья [21:14]       НЕНАВИЖУ                     И ещё с десяток таких же пропитанных ненавистью, болью и яростью сообщений. Я действительно заслужила. Хотела закричать, но не могла. Хотела выть, но не выходило. Хотела умереть, но даже на это не осталось сил.              Я ненавидела себя сильнее, чем Даша меня. За то, что разрушила не только Серёжину жизнь, но и его отношения. За то, что всё это было по моей вине. Что я не должна была приезжать. Что должна была справиться сама. Переварить, выстрадать — в одиночку. Но я не могла. Он был моим воздухом, моей последней точкой опоры и тем, за кого ещё можно было держаться в этом мире.              Но после этих сообщений — всё рухнуло окончательно. Я заблокировала Серёжу во всех соцсетях, а ещё и номер, чтобы у него даже не осталось шанса написать мне хоть одно слово. И вместе с этим я хотела заблокировать себя, свою жизнь, стереть своё место в этом мире.              Серёжа мог бы наплевать на всё, приехать ко мне, попробовать поговорить — и, в глубине души, я даже надеялась на это. Но он этого не сделал. Скорее всего, он просто решил, что я вычеркнула его из своей жизни. Что после того тёплого общения, которое было между нами, я вдруг без причины поставила точку.              А он… уже давно старался не навязываться, если его прямо отталкивали. Наверное, взрослел и не хотел сделать больнее, чем уже было. Когда-то, в восьмом классе, он был совсем другим — упрямым, напористым, не знавшим слова «нет». Он добивался меня, несмотря на все мои отказы, будто не слышал, словно не мог иначе. Но со временем в нём появилась мягкость, чуткость к моим границам. Он стал тем, кто уважает чужое молчание.              А после всего, что я пережила, это «нет» стало звучать совсем по-другому — слишком весомо, чтобы его можно было не услышать. Поэтому, скорее всего, он решил, что я действительно захотела его забыть. Но это было не так. Я бы никогда не смогла этого сделать — как бы ни пыталась.              

***

             Раньше я думала, что хуже всего мне было после расставания с Серёжей в декабре, но то было цветочками. По сравнению с тем как проходил август — даже не близко.              Я рыдала сутками напролёт. Сжимала простыню до боли в пальцах. Кусала кожу на руках. Била себя ладонями по голове. Выдёргивала расчёской запутавшиеся волосы. И медленно сходила с ума от боли, которую уже невозможно было выносить.              А потом с работы приходили родители. Я спешно вытирала слёзы, запиралась в комнате и старалась не выходить. Но ночами мама слышала мои сдавленные вопли, которые уже не получалось сдерживать. И она, чёрт побери, думала, что я снова переживаю из-за Серёжи… Что всё ещё не могу смириться с расставанием.              Но это была лишь одна из тысячи причин.              А самая основная — была в том, что я больше не хотела жить. И эта мысль стала всепоглощающей. Она сжирала меня изнутри каждый день.              Я начала представлять, как это могло бы быть. Думала о пакете и скотче. О таблетках из аптечки. О лезвии из канцелярского набора. О мосте, который соединяет две части города, и о том, как я лечу с него в холодную воду. Искала в интернете, какой способ самый безболезненный. И ловила себя на том, как будто это обычный поисковый запрос, словно я искала рецепт ужина, но вместо еды — моя собственная смерть.              В какой-то момент даже перестала бояться, наоборот — внутри становилось чуть легче от мысли, что всё может закончиться, что ничего не надо будет чувствовать: ни вины, ни страха, ни этой невозможной, удушающей боли. Но каждый раз, когда я доходила до черты, что-то удерживало — не голос совести, не страх, а, наверное, просто мысль о том, что больно будет не мне, а им: маме, папе, Серёже. Что кто-то откроет дверь и найдёт меня такой. Что кто-то потом будет жить с этим.              Я не хотела быть эгоисткой, но ведь я уже и так была ею. Разрушала всё, к чему прикасалась, ломала чужие жизни. И тогда казалось: «Какая разница? Пусть хоть этот последний поступок будет честным. Просто — исчезнуть, убежать, замолкнуть навсегда».              Но я не исчезала. Я просто лежала в постели, смотрела в потолок и медленно гнила изнутри. Каждый день. Каждую ночь.              И никто этого не видел. Никто не знал. А я будто уже умерла — просто ещё не до конца.              «Всё это закончится, если я не проснусь».