Глава 34
7 ноября 2025, 09:00 На пробный день в начале учебного года пришло моё тело, а не я.
Я уже давно не смотрела в зеркало — не могла. То, что я там видела, становилось всё менее человеческим, но и это больше не волновало: ни внешность, ни школа, ни те, кто был в классе.
Я села за последнюю парту. Людмила Михайловна уже что-то говорила: что год будет сложным, что впереди ЕГЭ, что нужно собраться, подготовиться, постараться. Но её слова пролетали мимо, я будто сидела за стеклом, пока в голове крутились одни и те же страшные мысли про смерть.
Даже не заметила, как в класс вошёл Саша, что он опоздал, что сел за привычную парту, за которой мы раньше сидели вместе. Не знаю, смотрел ли он на меня, но он не сказал ни слова — ни в классе, ни позже, когда мы ходили за учебниками в библиотеку. Словно я стала для него пустым местом. Может, так и было. Я и сама не смогла бы заговорить. Даже просто поздороваться — не хватило сил. А он, наверное, всё ещё был обижен.
Таня с Машей подошли, спросили, почему я такая бледная. Пошутили, что теперь я бледнее Миронова. Я пожала плечами, пробормотала что-то о том, что просто расстроена: школа, экзамены, нервы. Очередная ложь, чтобы отстали. Они и отстали, а я — облегчённо выдохнула, потому что могла снова уйти в свои мысли. В то единственное, о чём действительно думала всё утро: «Экзамены можно и не сдавать, если просто умереть до их начала, даже готовиться не придётся».
После пробного дня я тащила эти проклятые учебники, будто они весили сотню килограммов. Сил не осталось совсем.
Я почти не ела весь месяц, а если что-то и ела — это сразу выходило обратно. Внутри была пустота, но тело оставалось страшно тяжёлым. Даже поднять руку было пыткой. Держать ручку, пока Людмила Михайловна просила что-то записать — невыносимо.
Всё было ничтожным — я, этот день, эта школа, вся моя жизнь.
***
На линейку первого сентября я пришла в том же состоянии, что и на пробный день — без капли косметики, с собранными в хвост волосами. Вместо юбки — брюки. Я перестала носить юбки после того, что случилось в июле. Особенно ту — короткую, кожаную. Засунула её в самый дальний угол шкафа. Хотелось сжечь, а не прятать рядом с остальной одеждой. Но даже этого я не могла. Как и не могла забыть ничего из того, что произошло. В актовом зале, похожем на амфитеатр, был традиционный концерт. Помню, как девочка из нашего класса пела, а кто-то из одноклассников читал стихи. Потом включили что-то патриотическое, как всегда. Я всё это время почти засыпала — глаза слипались. Таня с Машей хихикали рядом, перешёптывались, шутили над одноклассниками, над учителями... иногда — надо мной. А я снова натягивала эту дурацкую маску-улыбку, говорила, что просто не выспалась. На самом деле я просто не хотела быть там. Не хотела быть нигде. Смотрела в спинку переднего кресла, в затылок какого-то парня, и всё думала: «Зачем я здесь? Что я вообще тут делаю? Меня тут не должно быть». После линейки начались уроки. Первым было обществознание со Станиславом Юрьевичем. Но он даже не успел начать говорить, как рядом со мной за последнюю парту тихо опустился Саша — настолько тихо, что я аж вздрогнула. Я была так глубоко в мыслях о смерти, что его появление показалось чем-то нереальным — призраком. Не посмотрела на него, не сказала «привет» — просто продолжала смотреть в окно, думая, можно ли выброситься со второго этажа: «Наверное, нет. Только ноги переломаю. Слишком низко». А потом услышала его прокуренный голос: — Привет. Кажется, я даже не моргнула — продолжала смотреть в пустоту, будто это всё мне почудилось. «Я уже и забыла, как звучит голос Скелета». И снова он — тише, но уже ровнее: — Я скучал. В любой другой момент я бы фыркнула, шлёпнула его по плечу и сказала бы, что он дурак. Подколола бы: «Ты что, забыл, как называл меня тупой курицей?». Но сейчас была только тишина, душившая меня петлёй изнутри. Саша повернул ко мне голову и почти неслышно произнёс: — Оль… я идиот. Всё запорол. Но если ты хоть немного… ну хоть каплю… — сбился, опустил глаза. — Я… всё ещё хочу общаться с тобой… дружить. Я даже не смогла усмехнуться. Пальцы под партой чуть дрогнули. Он говорил это с такой наивной искренностью, будто видел не меня, а зомби-девочку. Словно забыл, что полтора месяца назад сам исчез, а теперь снова хотел «дружить». Я чуть качнула головой и, не глядя на него, бросила: — Не верю, Миронов. Тебя не было всё это время. Это не дружба. Он еле заметно вздрогнул, но мне не было стыдно. Я всё ещё злилась, пусть уже и не так сильно. — Я просто… думал, что ты пошлёшь. А потом стало как-то… ну, совсем поздно. И стрёмно. Я хмыкнула, снова покачала головой. — Я не прошу верить, — выдохнул он, не глядя на меня. — Просто… можно посидеть с тобой? — Ну сиди, — фыркнула я и открыла учебник. Как раз прозвенел звонок. Миронов не буркнул ничего в ответ, как раньше — просто сидел, будто вцепился в это место. И даже вёл себя прилично — не матерился себе под нос, не залипал в телефоне, не ёрзал, не лез с шуточками, не заглядывал ко мне в тетрадь. Сидел, смотрел на Станислава Юрьевича, который бодро рассказывал о предстоящих экзаменах. И это, чёрт побери, раздражало, но я не пересаживалась, потому что всё ещё надеялась: «Может, этот парень — единственный, кто сможет вытащить меня из бездны?» Только его «дружбы» уже не хватало, чтобы меня спасти.***
На следующий день в школе я держалась в стороне. Не ходила с девочками в столовку, не бродила с ними по коридору, не сидела с одноклассниками в кабинете, не оставалась с Мироновым за одной партой дольше, чем требовалось на уроке. Я просто уходила подальше, где меньше людей. Забиралась куда-нибудь вглубь школы, садилась на подоконник, свесив ноги, и думала, что если сейчас расплачусь — станет хоть немного легче. Но слёз не было. Все давно высохли, словно я сама. И вдруг — неожиданно подошёл Скелет. Я снова вздрогнула — либо он и правда подкрался, либо я просто перестала замечать всё вокруг. «Может, за эти полтора месяца он и вправду стал привидением?» Встал рядом, прислонившись к подоконнику. Молча стоял пару минут. Пахло от него сигаретами и мятой. Серая футболка обтягивала его и без того худую фигуру. — Оль… — тихо начал он. — Я хочу, чтобы ты сегодня пошла со мной в одно место. Просто… пойдём после уроков. Мне было неинтересно, что он там придумал. На секунду даже подумала, что снова зовёт на трэп-хату, но была ведь среда — не в духе Скелета устраивать пьянки посреди недели. Хотя в июне мы почти каждый день пили. Но теперь-то была школа. Миронов напряжённо вздохнул, как будто сам не верил, что всё это говорит: — Слушай… я без понятия, что с тобой и как тебе помочь. Но я вижу, что тебе херово. И, может, не должен вообще лезть… Но, блять, пожалуйста, пошли. Это не что-то тупое. Если станет хуже — уйдем. Обещаю. У меня не было сил куда-то идти, но внутри теплилась маленькая, жалкая надежда: «А вдруг это "одно место" хоть на миг отвлечёт меня?» — Ну пошли, — буркнула я. — Только с тебя пиво. Он удивлённо хмыкнул: — Да что угодно. Спасибо, что согласилась. Отвернулся и медленно пошёл по коридору, не оборачиваясь. Я спрыгнула с подоконника и пошла следом, не говоря ни слова. В этот день было аж семь уроков, а потом Людмила Михайловна зачем-то решила устроить ещё и классный час. Казалось, мы с Мироновым выбрались из школы только к закату. На улице было тепло — не летнее, а именно осеннее тепло. Такое, от которого не жарко и не зябко. Воздух пах листвой, мокрым деревом. На деревьях висели жёлтые листья, и они медленно осыпались на асфальт. Листья скапливались вдоль бордюров, крутились в воздухе от проезжающих машин и прилипали к ногам. Этот город в сентябре становился каким-то почти нереальным. По улицам медленно шли люди — кто с пакетами, кто с рюкзаками, кто просто курил на углу, глядя в никуда. Старые панельки отбрасывали длинные тени, а из открытых окон доносились запахи еды — жареной картошки, лука, иногда даже пирогов. Где-то играло радио, где-то — трещал телевизор. Саша свернул в знакомый жилой комплекс, а когда я увидела не менее узнаваемый дом, остановилась. — Ты серьёзно? Туда? — Ага, там вид норм, — ответил он. — Ну, и ты там улыбалась. — Это было в прошлом сентябре, — буркнула я, не глядя. — Да, но закат всё такой же. Миронов открыл дверь подъезда своей огромной связкой ключей. Мы зашли в лифт, поднялись на последний этаж, а потом по лестницы дальше — на технический. И всё это время меня не покидало чувство дежавю. Когда мы выбрались на крышу, дыхание перехватило — и не только от высоты. Небо растекалось нежными, почти акварельными красками — розовыми, оранжевыми, голубыми. Солнце медленно тонуло в реке, оставляя огненные отблески на воде. Ветер был мягким, пропитанным запахами города — реки, выхлопов, далёких кафе — и чем-то ещё, неуловимым — запахом свободы. Мы с Сашей прислонились к вентиляционной коробке посреди крыши. Он протянул мне открытую банку пива. — Уговор есть уговор. Я взяла и мы сделали по глотку почти одновременно. — Помнишь, как в прошлый раз Лерка заставила тебя сюда притащить? — спросил он. — Ещё бы, — хмыкнула я. Саша, согнул ногу в колене, положил на неё локоть и сказал: — Она тогда хотела свести нас. Я бросила на него взгляд. Он смотрел на горизонт. — Серьёзно? — Ага, — тихо сказал он. — Ей показалось, что ты клёвая. Сказала, что я вечно как хмурый гоблин, и мне не помешала бы… ну, ты, — усмехнулся. — Типа, чтоб немного выровняла меня. — Ну и как, выровняла? — сделала ещё глоток горького пива. — Ты тогда фоткала закат. И я думал: ну всё, сработало. А потом… Он осёкся. — Потом я отправила фотку своему парню, — закончила я за него. — Ну да. И мы с Лерой переглянулись и одновременно такие: «Ага. Ясно, хрен тебе, Саня». Я не сдержалась и не громко рассмеялась: — Ох, бедная Лера. Так старалась. Миронов кивнул, сделал глоток пива и шумно выдохнул, глядя на закат: — Ну всё, хотя бы снова улыбаешься. Я фыркнула и отвела взгляд. «Чёрт побери, он и правда хотел, чтобы я просто улыбнулась…» — Тебе показалось. Он покачал головой: — Ага, конечно. Я ткнула его локтем в бок, чтобы он перестал издеваться, но всё равно внутри стало тепло. Он лишь скосил на меня взгляд и, сделав ещё глоток, продолжил почти без эмоций, предаваясь воспоминаниям — непонятно зачем: — А потом… ты стала приходить ко мне домой. А я… даже радовался. Я криво усмехнулась. — Ага, радовался так, что морщился, закатывал глаза и говорил, что я дохлый голубь, когда меня тошнило у унитаза. Он фыркнул, коротко глянув на меня: — Не пизди, не говорил я такого. — Ещё как говорил! — наигранно возмутилась я, даже не осознавая, откуда во мне проснулось столько эмоций. — Не помню — значит, не было, — пожал плечами. — Конечно, не помнишь, — прыснула я. — Потому что сам был пьяный в хлам. Он ухмыльнулся: — Или ты это сама придумала. У тебя фантазия знатная. Я закатила глаза и отвернулась к горизонту. Ветер дёргал волосы, запах дешёвого пива и осенней пыли мешался с вечерним воздухом. — Ладно, хоть после этого больше не блевала, — буркнул Миронов. — А то я б не вывез ещё раз тебя спасать. Я развернулась и хлопнула его по плечу: — Заткнись, — усмехнулась. — Никто тебя не просил. Он хмыкнул и вдруг замолчал, но потом тихо пробурчал, вспомнив: — Слушай… тогда, в июле, я тебе столько хуйни наговорил… Я сжала банку в пальцах. — Дофига, — кивнула, отпивая пива. — И я тебе. — Всё как-то по пизде пошло. Я просто думал: ну всё, ты меня вычеркнула. Поэтому и молчал. Типа гордый. Хотя на самом деле просто ссыкло. — Ага, — фыркнула я. — Я тоже не хотела, чтоб ты был рядом. Тогда — нет. Он опустил голову, провёл ладонью по шее: — Мне тогда реально херово было, Оль. Не знал, куда себя деть. Ты просто пропала. Я покрутила банку в руках. — А что я должна была сделать? Написать тебе первой? Или заявиться на трэп-хату, где ты с пацанами бухаешь? Его голубые, упрямые, уставшие глаза уставились прямо на меня. — Хоть что-нибудь, — тихо сказал он. — По-моему, это тебе надо было что-то сделать, а не мне. Он фыркнул. — Тоже верно. Но могла бы хотя бы маякнуть, что жива. Я отвернулась. В горле встал ком. — Прости, — прошептала. — Я злилась тогда. На тебя, на себя, на всё. И тогда… Я хотела рассказать, поделиться с ним всем тем, что произошло, но в этот момент завибрировал его телефон в кармане. Саша вытащил его, глянул на экран и выругался: — Блять… Мамка. — Опять коты? — спросила я, неловко хмыкнув. — Ага. Сейчас будет лекция, что я урод и дом развалил. — Ответишь? — Придётся, — буркнул он, поднимаясь. Отошёл в сторону, к другому краю крыши. Говорил тихо, видно было, как сжимал плечи. А мне в это время пришло сообщение — из клиники, где я сдавала последние анализы. Поставила полупустую банку с пивом на пол и дрожащими пальцами открыла уведомление. Там были результаты. Анализ на ВПЧ (метод ПЦР): Обнаружены типы высокого онкогенного риска: ВПЧ 16 — обнаружен (высокая вирусная нагрузка) ВПЧ 39 — обнаружен (низкая вирусная нагрузка) Рекомендовано: Консультация гинеколога, кольпоскопия, контрольная сдача анализа через 6 месяцев Я перечитала трижды, но буквы не складывались в слова, слова — в смысл: «"Высокого онкогенного риска"… "высокая вирусная нагрузка"... У меня что, рак? Я больна? Тот ублюдок меня всё-таки чем-то заразил?» Кровь отхлынула от лица. В груди защемило, что-то хрустнуло внутри. Мысли метались, ломались: «Всё, это конец, внутри что-то растёт, я умру, я не заслуживаю жить, я грязная, испорченная, испоганила сама себе жизнь». Пальцы дрожали, каждая буква на экране была как приговор. «"Рекомендовано: консультация гинеколога"... Да зачем? Что врач скажет? Что поздно? Что сама виновата? Что теперь можно только ждать, пока изнутри всё сгниёт?» Я не хотела ждать. Не хотела больше бояться. Не хотела жить вот с этим. «Зачем ждать, если можно закончить самой?» Голова налилась гулом. Мир будто провалился в ватный колокол. Ни света, ни воздуха, ни смеха с Мироновым. Только одно: «Уйти». Внутри всё застыло и стало страшно спокойно, будто боль выключили, а тело осталось. И потом всё исчезло, словно душа вылетела из тела. Я парила где-то высоко над крышей и смотрела вниз: девочка Оля вдруг встала, уронив телефон, и пошла вперёд. А мальчик Саша продолжал говорить по телефону — со своей матерью. Он что-то бурчал ей про котов или мусор, старался говорить спокойно, но всё равно сжимал зубы и кулаки. Он не смотрел в её сторону. А потом — обернулся. Девочка стояла на парапете крыши. Ветер тянул её волосы, словно тоже звал — вниз. Слёзы стекали по её щекам, но она их не чувствовала. Она не слышала ни города под ногами, ни далёких голосов, ни своего имени, которое Саша кричал. Всё утонуло в вязком, глухом шуме, как будто под водой, где ничего уже не существует. Саша бросился к ней. Не побежал — именно бросился. Он не думал. Он летел. — НЕ ВЗДУМАЙ, БЛЯТЬ! И где-то в этом звуке его крика у неё мелькнула мысль: «Сейчас будет не больно. Просто — не будет ничего».Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!