Глава 37

      — Думал, ты обрадуешься, — сказал он, наклоняясь ближе. — А ты как будто привидение увидела.              Я сглотнула, не моргая. Всё внутри было как лёд.              — Ты… Что ты здесь делаешь? — выговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.              — Никитос позвал. Написал, движ норм будет. Я и подумал — вдруг мы пересечёмся. Видишь, как удачно вышло? — он усмехнулся, глядя прямо мне в глаза.              — Уходи, — тихо сказала я.              — Что, даже не поговорим?              Жиглов легко провёл пальцами по моей руке и я отдёрнула её. Даже не осознала как стала отходить назад, а он продолжал напирать на меня.              — Не прикасайся ко мне, — выдавила я, теперь уже громче.              — Всё ещё любишь строить из себя недотрогу? — спросил он, чуть наклонив голову. — Хотя я прекрасно помню, чем это заканчивается.              Я встала как вкопанная. Часть меня хотела закричать, другая — исчезнуть. Но я осталась. Смотрела в глаза человеку, который отнял у меня нечто важное. А он улыбался, будто всё это была шутка. И тогда я поняла: «Он действительно не считает, что сделал что-то не так».              — Ошибаешься, — я старалась, чтобы голос был ровным.              — Да брось, — хмыкнул. — Ты же не жалеешь, признайся.              — Жалею.              — Слова, слова… — его голос стал мягче, почти бархатным. — Не смеши меня, Оль. Я прекрасно умею помогать девчонкам забывать бывших. После меня они всегда хотят ещё. Всегда. Ни одна не жаловалась. Только возвращались. Даже те, кто в начале визжал, что «никогда».              — Я не хочу.              — Это ты сейчас так говоришь, — он почти нежно улыбнулся.              Сделал полшага ближе, и теперь я чувствовала его запах — табак, резкий парфюм и что-то ещё, липкое, как плохое воспоминание.              — Может, мне снова помочь тебе забыться? — сказал это с ленивой ухмылкой, но глаза смотрели так, словно он уже решил за меня. — Как в прошлый раз.              Я сжала губы, выдохнула:              — Нет, — попыталась отступить, но упёрлась в стену.              Он чуть усмехнулся, положил тёплую, тяжёлую ладонь мне на щёку. Провёл пальцем по скуле, задержался у губ, а потом склонился к самому уху.              — Помнишь, как тебе понравилось, когда я взял тебя сзади? — он говорил это почти шёпотом, но в каждом слове было самодовольство. — Ты сначала ёрзала, а потом сама задницей выгнулась, чтобы я глубже вошёл. И дышала так, будто сейчас умрёшь от кайфа, — взял меня за подбородок, чуть приподнял голову, чтобы я смотрела на него. — Я это помню. И ты помнишь. Как ты стонала, извивалась. И кончала, Оль. Не один раз.              Он наклонился и я ощутила его дыхание на своих губах. Сжал рукой мою талию, а его голос стал ещё ниже:              — Поехали ко мне? Я снова сделаю так, что ты неделю сидеть не сможешь. Забудешь даже своё имя. И всех своих бывших забудешь к чёртовой матери.              Зажал меня между собой и стеной, искривляя губы в полуухмылке.              — Я... — сглотнула. — Я не кончала с тобой.              На секунду он застыл, словно слова застряли у него в голове и никак не хотели складываться в смысл.              — Что?.. — нахмурился. — Ты что несёшь? Ты это серьёзно?              Я выпрямилась, встретила его взгляд и выплюнула ему в лицо:              — Серьёзно. Я с тобой не кончала. А вот с бывшим — да, — сказала я уже громче, чувствуя, как в груди поднимается злость. — И много. Он, блять, был в тысячу раз лучше тебя!              Жиглов рвано выдохнул, и в этом выдохе было что-то звериное. Его глаза сузились, челюсть напряглась.              — Ты… охренела? — прошипел он.              Я не успела ответить. Его локоть впился мне в горло, прижав к стене. Воздух сразу вышел из лёгких, в глазах потемнело. Он навис надо мной, дышал часто и горячо.              Люди вокруг ещё не поняли, что происходит — кто-то обернулся, но никто не вмешивался. Музыка заглушала всё.              — Слушай сюда, — говорил тихо, но каждое слово было как плевок. — Ты тогда вертелась на мне, как последняя сучка, царапала, визжала, чтоб я тебя жёстче выебал. Я выложился так, как твой сраный бывший даже не мечтает. И ты мне сейчас эту хуйню заливаешь?              — Эй! — вдруг раздался резкий голос. — Отвали от неё!              Я краем глаза увидела Леру — она стояла рядом, глаза яростно горели, руки дрожали, но она всё равно схватила его за плечо.              — Жиг, убери от неё руки! — выкрикнула она.              — Не лезь, — он даже не посмотрел на неё, только рыкнул, не убирая локтя с моей шеи. — Я ещё не договорил.              — Прекрати! — Лера дёрнула его сильнее, в голосе просквозила паника. — Ты её сейчас придушишь, долбоёб!              — Завали, — процедил он, оттолкнув её.              Я дёрнулась, но его локоть только сильнее врезался в шею. Разъярённое, перекошенное лицо оказалось близко. И в нём — ни капли сомнения, ни капли сожаления — только злоба и грязь.              — Запомни, Оль, — наклонился к самому уху, дыхание обожгло кожу, — таких, как я, у тебя больше не будет. Никогда. А твои сказки про «не кончала» — херня собачья. Никто, слышишь, блять, никто в это не поверит.              Я пыталась вырваться, но тело не слушалось — всё дрожало. Лера снова крикнула что-то, но он будто глухой был.              А потом… что-то сдвинулось.              Молнией — движение сбоку, размытая фигура. И вдруг — Жиглов отлетел от меня. Голос прорезал комнату:              — Руки убрал от неё, блять! — выкрикнул Саша, резко толкая Жиглова, что тот качнулся назад.              Я упала на пол, хватая ртом воздух, судорожно вдыхая, кашляя, скребя ногтями по холодному линолеуму.              — Только подойди к ней ещё раз! — выплюнул Миронов.              В комнате все замерли — шёпот и музыка притихли до глухого фона. Жиглов отступил на несколько шагов ближе к балкону и злобно усмехнулся.              — Да брось, Шурик, — протянул он с ехидной улыбкой. — Это же просто разговор. Чего ты так напрягаешься?              Саша сжал кулаки, но держался.              — Я напрягаюсь? — переспросил он, голосом, где каждый слог был как удар по стеклу. — Съёбывай отсюда, пока ещё можешь.              Толпа начала отодвигаться, сжимаясь в плотный полукруг, у многих глаза округлились от страха, у других горел азарт. А Жиглов вновь усмехнулся:              — Ого, сколько злости, — ладонью обвёл всех вокруг, как будто мерил публику. — Кто тут дрожит? Ты кому вообще интересен?              Саша, не обращая внимания ни на кого, шагнул ближе. Грудь его вздымалась, он дышал жёстко, но холодно.              — Уёбывай, — повторил он. — Иначе я за себя не отвечаю.              Жиглов фыркнул, почти расхохотался, показывая зубы:              — Шурик, ты за кого впрягаешься? За эту? — ткнул пальцем в меня так, будто тыкал в грязь.              Миронов застыл посреди комнаты.              — Да она мне всю ночь сосала, понял?! Ты внатуре впрягаешься за шлюху?              И в это мгновение в глазах Саши загорелся такой огонь, что мне стало дурно. Он как будто не услышал слов Жиглова. Заревел так, что стены затрещали:              — Я УБЬЮ ТЕБЯ НАХУЙ!              И втащил кулаком в лицо. Он был не человеком, а зверем, взбесившимся, сорвавшимся с цепи. Жиглов отлетел назад, опрокинув стол — стаканы и бутылки с грохотом разбились о пол, какая-то девчонка вскрикнула. Но секундой позже Жиглов рванул обратно и одним резким ударом попал Саше в щёку и губу — тот качнулся, изо рта брызнула кровь. Но Миронов не отступил. Схватил его за ворот кожаной куртки, дёрнул и врезал снова.              Хруст — и я поняла, что челюсть байкера треснула. Саша повалил его на пол и бил, пока каждый удар не отзывался во мне глухим эхом и страхом, что он действительно его прикончит.              — Саш, блять, хватит! — Лера заорала сбоку, но он даже не повернул головы.              Ещё удар. И ещё. Саша вбивал кулаки в лицо Жиглова, целясь прямо в мясо.              — Ты сейчас убьёшь его! — вновь выкрикнула Степанова.              А я сидела у стены, дрожала и смотрела. Не могла ни закричать, ни остановить. Мир в комнате будто сломался. И в этом рёве Саши, в этих ударах — было всё, чего я не могла сама выкинуть наружу: боль, страх, ненависть, унижение — всё.              И я не остановила его — только смотрела. Дышала отрывисто, сквозь кашель и панику, пытаясь поверить, что всё это происходит на самом деле. Глаза жгло — всё было в дымке.              — МРАЗЬ! — каждый удар был как приговор. — ТЫ, СУКА, ЖИЗНИ НЕ СТОИШЬ!              Глеб и Никита схватили его за плечи, но Саша рванулся так, что Глеб отлетел в стену.              — ПУСТИ, БЛЯТЬ! — зарычал он. — Я ЭТОЙ ГНИДЕ ВСЁ ЕБАЛО СЛОМАТЬ ДОЛЖЕН!              Андрей кинулся к нему, обхватил за талию, а Саша выгнулся, как разъярённый пёс, пытаясь вырваться. Гоша пытался встать между ними, какая-то девчонка кричала, чтобы вызвали ментов, но Саша, казалось, не слышал ни хрена. Только Жиглов перед глазами — и кровь, стекающая на ковёр.              Миронов рвался вперёд до последнего, пока его втроём не оттащили.              — Я УБЬЮ ТЕБЯ, СУКА! — орал он, захлёбываясь.              Я моргнула — и взгляд упал на Жиглова. Он лежал на полу, обмякший, с закатившимися глазами. Дышал ли он — я не была уверена. И… как же я хотела, чтобы он сдох. Хотела так сильно, что сама от себя испугалась.              — Сань, угомонись, блять! — орал Гоша, удерживая его.              Никита, бледный как мел, пробормотал себе под нос:              — Нахера… нахера ты вообще всё это устроил…              Саша резко обернулся к нему:              — Какого хуя он вообще припёрся сюда?!              Никита отступил, споткнулся о край ковра.              — Ты… ты вообще знаешь, что он сделал?! — сорвался Миронов.              Никита нахмурился, а Саша уже раскрыл рот, но осёкся. Слова будто застряли у него в горле. Он словно почувствовал, что если сейчас вывалит всю правду, то убьёт меня по-другому — не кулаками, а морально, ещё больше унизив, чем это сделал Жиглов.              И тут Миронов посмотрел в мою сторону и меня накрыл холод. Его лицо было в крови, нижняя губа разорвана. Кулаки… все в мясо. На костяшках — ссадины, кровь, кусочки чужой кожи. На серой худи — мелкие красные капли брызг. Я видела, как тяжело и рвано он дышит, словно зверь, которому сейчас всё равно, кто перед ним.              Гоша продолжал удерживать его за плечи, Лера куда-то звонила. А потом Саша вырвался и пошёл ко мне. Шёл, опустив плечи. У него дрожали руки. Я прижалась к стене сильнее, будто хотела стать её частью. Саша остановился передо мной и я, не контролируя себя, зашептала:              — Не подходи.              Он замер. Глаза у него были — не Сашины. Не те, что я знала. Не тёплые, не колючие, а… чёрные, безумные.              — Оль, — прошептал он. — Я…              Хотел присесть рядом, но я только сильнее втянула голову в плечи.              — Руки… — выдавила я. — У тебя… руки…              Он посмотрел на них и будто очнулся. Сжал ладони, опустил и на линолеум упали капли крови. Саша резко развернулся и ушёл в сторону кухни.              Я дрожащая осталась на полу — всё ещё не могла встать. Просто смотрела на свои джинсы. Шея болела. Я чувствовала, как прохладный пол дрожит под моими ногами. Или это я сама дрожала. Или весь этот мир. Или просто что-то внутри меня треснуло и теперь не собиралось обратно.              Где-то в глубине квартиры раздавался гул: Андрей ругался, Филипп пытался объясниться. Лера бегала по квартире босиком, с телефоном в руке. Какая-то девчонка плакала. Никита что-то пытался сказать, но его перебивали. Гоша вышел на лестничную клетку — я слышала, как он кричал, голос срывался на истерику.              Миронов не возвращался. Я чувствовала, что он где-то рядом, но не могла посмотреть — шея отказалась поворачиваться в его сторону.              Снова закашлялась. И в этот момент — сирена. Сначала едва слышная, потом всё ближе. Синий мигающий свет прорезал окна.              Я не сразу поняла, что в квартире появились посторонние. Парни панически громко орали друг на друга. И тут — быстрые, тяжёлые шаги. Тёмные куртки, какие-то папки, аптечка.              — Потерпевший где? — резко бросил фельдшер.              Кто-то — я даже не поняла кто — ткнул пальцем на Жиглова, лежащего в центре комнаты. Он не двигался. Лицо было разбито до неузнаваемости. Кровь на ковре и на стене. В воздухе пахло железом, потом, алкоголем и сигаретами.              Один из фельдшеров сел на корточки, вытащил фонарик, посвятил Жиглову в глаза… или то, что от них осталось. Другой уже разворачивал носилки, раскладывал ремни.              — Пульс нестабильный. Быстрее.              — Он не очухается? — спросил Андрей.              — Не мешайте.              И тут в дверях показались двое в форме. Сначала — тёмно-синие кители с нашивками, потом — чёрные берцы на грязном коврике. Один — высокий, лысеющий, с тяжёлым взглядом, второй — помоложе.              — Так, граждане, что у нас здесь происходит? — громко произнёс тот кто постарше, доставая удостоверение. — Старший лейтенант полиции Ермолаев. Это мой напарник, сержант Логинов. Музыку вырубаем, все остаются на местах, — голос у него был уверенный, с усталой злостью, как будто мы испортили им вечер.              Я только тогда поняла, что снова начала дрожать, но всё-таки с трудом поднялась и дошла до кресла. Села, опустив голову, — смотреть ни на кого не могла.              — Кто хозяин квартиры? — спросил Ермолаев, обводя всех глазами.              Из кухни вышел Саша. Руки были мокрыми, на худи — тёмные пятна. Видимо, он пытался отмыть кровь водой, но не получилось.              — Я, — сказал он, глядя прямо на них.              Старший лейтенант прищурился.              — Сколько тебе лет, «хозяин»?              — Семнадцать.              — Значит, не ты хозяин, — сухо отрезал полицейский. — Чья квартира по документам? Родителей?              — Деда, — буркнул Саша, и в голосе уже сквозило раздражение.              — Дед где?              — С родителями, в другой квартире, — пробормотал Миронов, будто это должно было всё объяснить.              Полицейские коротко переглянулись, но я уловила в этом взгляде: «Ясно, опять малолетки отрываются, пока родители не видят».              — Значит, дед здесь не живёт, — уточнил Ермолаев, шагая по гостиной. — Ключи у тебя как оказались?              — Дед сам дал, — Саша говорил ровно, но челюсть у него дёргалась. — Это его старая хата, пустует.              — Ага, пустует… — протянул сержант, оглядывая валяющиеся по полу разбитые бутылки, перевёрнутый стол и куртку Филиппа, брошенную на подоконник. — И вот это всё, значит, просто культурный вечерок, да?              Миронов не ответил, только уставился куда-то в сторону, сжав губы в тонкую линию.              — Кто этот? — Ермолаев кивнул на Жиглова, которого фельдшеры уже укладывали на носилки.              — Никто, — бросил Саша.              — По лицу не скажешь, — фыркнул Логинов. — Тут явно была драка. Кто начал?              У меня внутри всё похолодело. Они начинали подбираться ближе — и к нему, и ко мне.              «Лишь бы Саша не сказал правду. Лишь бы не сказал, что это из-за меня».              — Я, — Миронов поднял голову и смотрел прямо на лейтенанта. — Я начал.              — Почему?              — Потому что захотел.              Ермолаев прищурился, сержант хмыкнул, но никто не стал уточнять. Фельдшеры подняли Жиглова, ремни на носилках натянулись. Он был серый, безликий, только кровь запеклась коркой на разбитом лице.              — В больницу его, срочно, — бросил один из медиков и исчез в коридоре.              Я посмотрела на Сашу. Сердце стучало где-то в горле, мешало дышать. Он стоял прямо, но не глядел на меня.              — Так, молодой человек, — снова заговорил лейтенант, уже доставая бланк. — Придётся проехать с нами. Объяснения дадите в отделе.              Миронов криво усмехнулся, бросил сквозь зубы:              — Да похуй, поехали.              Полицейский мгновенно дёрнул бровью, голос стал ледяной:              — Слышь, хочешь, чтоб тебе 19.3 ещё накинули?              Саша зло выдохнул, словно хотел что-то рвануть в ответ, но лишь скрипнул зубами и молча кивнул.              — В суде будешь умничать, — буркнул старший по званию.              Я сжала подлокотник кресла так, что побелели костяшки пальцев. Хотела сказать — «подождите, вы всё не так поняли» — но язык будто прирос к нёбу.              Ермолаев махнул рукой:              — Всех остальных не распускать. Документы у всех проверяем.              — Что, прямо у всех? — недовольно буркнул Филипп у стены, но тут же осёкся под тяжёлым взглядом.              — У всех, — подтвердил сержант. — Паспорт, свидетельство, хоть студенческий билет — всё сюда. Кто без документов — фамилия, имя, отчество, дата рождения.              Комната загудела. Лера закатила глаза и полезла в сумочку, Гоша начал рыться в карманах, кто-то из парней шепнул:              — Бля, у меня вообще всё дома лежит.              — Ну так и поедешь домой через отдел, — отрезал полицейский, вынимая из кармана блокнот. — По одному, без толпы.              Никита метнулся к двери, но его тут же развернули:              — Стоять. Я что сказал? Все на месте.              В воздухе повисло тяжёлое напряжение. Кто-то из девчонок тихо пробормотал, что родители убьют, кто-то нервно хихикнул. А Саша уже шёл к двери вместе с лейтенантом. Ни разу не обернулся. Ни на кого. Я вжималась в кресло, и только слышала, как сержант говорит в рацию:              — Подъезд… третий этаж… да, несовершеннолетние… алкоголь, драка… одного забираем.              Всё внутри у меня выворачивалось. Я знала, что если Миронова увезут, то всё это уже не остановить, но ноги не слушались. Я просто смотрела на спину Саши и была в ужасе. Не только от того, что его забирали. А от того, что он — мой Саша, знакомый до каждой черты лица — сегодня был кем-то другим, чужим.