Глава 38

      Я помню, как полиция спросила у меня только паспортные данные. Никаких лишних вопросов. Я стояла, стараясь не дрожать, и отвечала ровно — словно всё это вообще не про меня. Не сказала, что знаю Жиглова. Не сказала, что видела его раньше. Не призналась ни в чём — просто: «да», «нет», цифры, буквы.              А потом всю следующую неделю жила с комом в горле. Казалось, что вот-вот позвонят маме, вызовут на разговор — и всё всплывёт. Каждый раз, когда дома звонил телефон, я замирала. Но звонка из полиции так и не было. Значит, не сообщили. Потому что если бы сообщили, мама бы меня обязательно вызвала «поговорить». А это казалось страшнее любой полиции.              Почему? Потому что я всё ещё не хотела выглядеть в её глазах неудачной дочерью — ошибкой, проектом, который не удался. Если бы вскрылась правда про насилие, это стало бы позором для семьи. По крайней мере, я так думала.              А если бы я призналась полиции, то всё равно не смогла бы ничего доказать — никаких следов уже не осталось. Но дело даже не в этом. Я вообще не думала о правосудии. Понятия не имела, что делать. И никто другой, кто знал правду обо мне, — тоже. Ни Серёжа, ни Саша.              Серёжа, возможно, просто растерялся и, увидев меня в том состоянии, решил, что единственное, что он может — это поддержать. Выслушать, обнять, подставить плечо, когда я захлёбывалась рыданиями.              А Саша… Саша всегда привык решать всё по-своему, своими методами и в одиночку. Он не верил никому, презирал весь мир вокруг — и, наверное, не видел смысла обращаться за помощью туда, где, он думал, её не существует.              Мне же никто и никогда не объяснял, что делать, если вдруг окажусь в такой ситуации. Как будто мои родители даже представить не могли, что их дочь может попасть в это.              В их мыльном представлении я только и делала, что училась, иногда ходила выпивать с Сашей — и, по мнению мамы, ничего страшного в этом не было. Наверное, она думала, что мы там в карты играем, пьём пиво, курим — без какой-либо жести. Оно и понятно — я сама внушила ей это за месяцы такой жизни. Тем более, Саша был со мной. Она ему доверяла. Думала, что он меня от всего защитит. А он и защитил. Только ценой своей привычной жизни, своей безопасности, своего здоровья.              С понедельника я пересела к Тане, потому что не могла сесть за нашу парту с Мироновым. Не могла даже смотреть в ту сторону. Не могла... и не хотела.              Я боялась Сашу. Не ожидала, что увижу такую ярость. Я ведь не хотела, чтобы он бил Жиглова. Не хотела, чтобы он разбивал лицо из-за меня. Я не просила, не звала, не кричала: «Спаси». Но он пришёл. Он влетел в этот ад и вышел из него весь в крови. И теперь это пятно не оттиралось. Не с ковра трэп-хаты, не с моей памяти.              Я видела драки — ну, один раз, в девятом классе. Там один тип втащил другому из-за какой-то фигни. Было шумно, страшно, но это… это было не про меня. А в ту ночь всё было из-за меня.              Саша бил Жиглова, потому что тот прижал меня к стене. Потому что держал за горло. Потому что говорил грязные, мерзкие слова про меня — и Миронов не поверил ни одному. Он просто сорвался и превратился во что-то дикое.              Я не могу забыть его лицо в перекошенной ярости, его руки в крови, худи в красных брызгах, эти безумные глаза, как будто он стал кем-то другим — не Сашей.              Всю неделю его не было в школе. Я приходила и боялась увидеть его за партой. А потом — боялась, что не увижу вообще. Не знала, где он, что с ним. В голове была только одна мысль: «А вдруг его реально посадят?»              На третий день я подошла к Глебу и спросила, сжав пальцы в кулак, чтобы не дрожали:              — Что с ним?              Он сначала промолчал, глянув на меня с неким презрением во взгляде, потом выдал:              — Жига в больнице. Ему челюсть собирают по кускам. Нос сломан. Несколько зубов выбил. Скулу тоже разнесло, — говорил почти без эмоций. — И да. Он теперь какое-то время будет жрать только через трубочку. Пюрешечки, супчики, всё такое, — чуть приподнял бровь. — Романтика.              Меня замутило. Воздуха стало мало.              — Я… не про него, — выдохнула. — Я про Сашу.              Глеб перевёл взгляд в сторону, сжал челюсть:              — Саня пока дома.              — «Пока»? — голос у меня дрогнул.              — Его прессуют. Участковый, звонки, разборы, — снова посмотрел на меня. — Но скорее всего ограничатся предупреждением — у Жиги же... шмаль была в куртке. Медики нашли.              Я вскинула голову.              — И?..              Он пожал плечами:              — Его самого теперь, скорее всего, по административке катать будут, — жёстко посмотрел мне в глаза. — И заявление он не написал.              Я медленно моргнула.              — Почему?              Глеб скривился:              — Гордость ебаная. Он лучше глотку проглотит, чем признается, что его так отпиздили, — выдохнул, и голос стал мягче. — Так что, Саню не посадят, но… ему сейчас не легче.              Я кивнула. Сделала вид, что мне всё равно. А внутри — как будто пол под ногами рассыпался.              Я много раз брала телефон, набирала Сашу и сбрасывала. Писала: «Ты как?» — и не отправляла. Писала: «Мне страшно» — и замирала, глядя на кнопку «отправить». Потому что я не знала, что хочу от него. Потому что я боялась, что он тоже не знает. Мне было страшно, стыдно и горько. А ещё — я очень скучала.              В пятницу я громко хлопнула дверью от злости — на себя, на Сашу, на Жиглова, на тетрадки, в которые ничего не писалось, на зеркала, где отражалась не я, на воздух, которым не хотелось дышать, на жизнь, в которой снова не хотелось жить. Я бросила сумку в коридоре, пнула ботинок. Хотелось что-то разбить.              — Что с тобой опять? — раздался голос из кухни.              — Всё нормально, — прошипела я и потащилась в комнату.              — Нормально? Да ты выглядишь, как будто с кладбища пришла, — мама вышла из кухни.              Я резко развернулась:              — А тебе не всё ли равно? Главное же, что я не мешаю?! Сижу тихо, не шляюсь по подворотням, не ворую. Вот и радуйся.              Она прищурилась, сжав губы:              — Не смей так со мной говорить!              — А как? — я шагнула ближе. — Я не могу больше быть этой удобной дочкой, которая улыбается, когда всё внутри вывернуто наизнанку!              Мама замерла.              — Оль, — тише, чем обычно. — Что с тобой?              — Ничего, — выдохнула я, и внутри всё рвануло, как натянутая до предела верёвка.              «Ничего»… ага, только изнасилование, попытка суицида, драка Саши, полиция, перспектива, что его накажут, и мама, которая об этом вообще ни хрена не знала. Она знала только, что я переспала с парнем, который подарил мне ВПЧ, а я лечилась. Отличный набор сведений.              — Расскажи, что с тобой, — она осторожно сделала пару шагов ко мне. — Почему ты молчишь?              И тут меня прорвало.              — Потому что я не хочу говорить! — выкрикнула. — Ни тебе, ни кому бы то ни было!              Мама остолбенела. Мы обе стояли в коридоре, как две тени на фоне обоев. Она шагнула ко мне, словно хотела обнять, но я отпрянула.              — Не надо, — прошептала я.              Потом просто ушла в свою комнату и захлопнула дверь. Села на пол, подтянула колени и долго сидела так — потому что правда не могла: ни говорить, ни кричать, ни чувствовать. Ничего.              Не знаю, сколько просидела на полу — может, пять минут или час — время расплылось. Было ощущение, что я снова где-то не здесь, даже не в себе.              Тихий стук в дверь.              — Оля… — голос мамы был уже не резкий и не раздражённый, а просто тихий.              Я молчала.              — Давай поговорим?              Я всё равно молчала. Сидела, уткнувшись лбом в колени.              Дверь скрипнула. Мама зашла и осторожно присела на край кровати.              — Солнышко, — мягко сказала она. — Я не знаю, что с тобой происходит, а ты всё держишь в себе.              Я всё ещё не поднимала головы.              — Если бы ты просто рассказала… хоть что-то, — добавила она, почти шёпотом.              — Я не хочу говорить. Не могу.              — Хорошо, — выдохнула она. — Тогда, может… ты бы могла поговорить с другим человеком? С тем, кто умеет слушать. Кто знает, как помочь.              Я медленно подняла голову.              — Ты про психиатра?              — Про психолога. Подруга моя. Мы с ней вместе учились. Она очень хорошая. Я могу записать тебя. Просто — попробовать. Один раз.              Я резко махнула рукой.              — Нет!              — Оля…              — Я сказала — нет! — уже кричала. — Не надо мне ни психологов, ни разговоров! Мне просто нужно, чтоб все отстали. Все! Даже ты!              Мама вздрогнула. Потом встала и сделала шаг к двери.              — Ладно, — тихо сказала она. — Хорошо.              И вышла. А я обняла свои колени и продолжила сидеть на полу.              Я знала, что она не хотела зла. Что просто не понимала. Но это не меняло того, что внутри — всё равно было больно.              «И никакие психологи мне не помогут. Потому что то, что болит — не лечится словами».              

***

             В следующий понедельник я пришла в класс на пять минут раньше, просто потому что дома не могла больше находиться.              Всё утро болела голова. И душа, если такое вообще существует. Я почти не завтракала, шла по коридору, как в тумане. В сумке громыхали учебники, но внутри было пусто.              Когда толкнула дверь в класс — на миг застыла. Саша сидел за нашей партой, положив руки на стол, и просто смотрел в окно. Его волосы немного отросли, кожа под глазами была сероватой, как после болезни или долгой бессонницы. Щека — немного распухшая. Ссадины на кулаках почти зажили, но всё равно ещё были видны. На губе — тонкий, коричневатый след заживающего пореза. Он был в тёмном худи, слегка растянутом на локтях, и выглядел не злым. Просто — вымотанным и очень… очень тихим.              Но мне всё равно стало страшно. Я снова вспомнила ту ночь: кровь, его руки, его ярость во имя меня. И это пугало. Я не знала, как быть. Не знала, как смотреть в его глаза и при этом дышать.              Медленно подошла. Сердце било по рёбрам, будто хотело выскочить. Остановилась рядом.              — Привет, — сказала очень тихо, почти неслышно, словно не ему.              Он повернул голову. Его глаза не были яростными и жёсткими. Они были измученными и очень… грустными.              — Привет.              Я не спросила, можно ли — просто села на своё место к нему. Он сидел, уставившись в стол, и, казалось, даже не дышал. А я сжимала лямки сумки и не знала, куда деть глаза. Как будто забыла, как разговаривать. Как будто рядом со мной был не Саша, а кто-то совершенно новый, неведомый. Человек, который ударом кулака остановил от чего-то более страшного. Человек, который неделю не появлялся. Человек, который, возможно, был сломан не меньше, чем я.              Я прокашлялась и спросила:              — Как… как у тебя дела? — так, будто спрашивала «можно ли пройти», а не «как ты после всего».              Он чуть шевельнулся. Рука, лежавшая на парте, дрогнула.              — Нормально, — хрипло ответил он. — Меня поставили на учёт.              Я вскинула на него взгляд, а он прямо посмотрел на меня. В его глазах было столько усталости и чего-то ещё… упрятанного слишком глубоко.              — Саш… Прости, — выдохнула я.              Он ничего не сказал в ответ — только слегка тряхнул головой и снова уставился вперёд. Но его рука почти незаметно подвинулась на парте в мою сторону, будто случайно. И я села поближе, чтобы плечи едва касались.              Я не знала, как говорить с Сашей после всего, не знала, как себя вести с ним, но знала одно: «Я хочу сидеть с ним».              Весь оставшийся день мы не разговаривали. Сидели друг с другом, иногда я ловила на себе его взгляды, но он сразу отводил глаза. Казалось, что он хотел что-то сказать, но не решался. Или решался и проглатывал слова. А я… не была готова их услышать.              Когда прозвенел последний звонок, не сразу встала. Медлила, надеялась, что Саша не предложит меня проводить. Потому что если не предложил бы — было бы больно. А если предложил бы — стало бы страшно. Но он встал, подхватил рюкзак и, не глядя, сказал:              — Я тебя подожду у гардероба, — без вопроса, без предложения — просто, как раньше.              Я дошла до гардероба, накинула ветровку и вышла. Саша стоял у стены, опершись плечом, с руками в карманах. Увидев меня, чуть выпрямился и мы молча вышли из школы.              По дороге домой я не выдержала и сказала:              — Саш, я... так испугалась тогда. Когда увидела... как ты… Я же никогда тебя таким не видела.              Он посмотрел на меня сбоку, выдохнул:              — Да я сам себя, блять… боюсь после этого.              Я ничего не смогла сказать ему в ответ, но было уже не так страшно дышать рядом с ним.              Когда у подъезда мы остановились, как обычно, у старой лавки Миронов протянул мне пачку сигарет и зажигалку. Я взяла сигарету и мы закурили вдвоём.              — Тебя… правда всё это время допрашивали? — спросила я, глядя в асфальт.              Он кивнул затянувшись.              — Ага. Почти каждый день — допросы, бумажки, подписи. Отца таскали. Дед орал, как ебанутый. Ну и… — безрадостно усмехнулся, — теперь я «профилактический элемент». Поставили на учёт в ПДН до совершеннолетия. Будут вызывать на беседы, мозги ебать. Родаков на КДН вызвали, влепили им предупреждение, галочку поставили — «склонен к правонарушениям». Красота, блять.              Я тяжело выдохнула, не поняв ни одной этой чёртовой аббревиатуры, но и без слов было ясно — всё плохо, но жить дальше можно.              — Ты-то в норме? — вдруг спросил он, почти не глядя.              Как я могла ответить на этот вопрос? И зачем он вообще его задал? Я ведь не била никого. У меня не было ссадин на лице и руках. Меня не допрашивала полиция. Я просто продолжала жить жизнь, которая выжрала из меня все нервы до последней клетки, и казалось — восстановятся они не раньше пенсии. Но это был Саша. Человек, которому плевать на всех и даже на себя, но почему-то — не на меня.              Поэтому я медленно качнула головой и сказала чистую правду:              — Нет. Но я рада, что ты не исчез.              Миронов кивнул, потом вдруг обнял меня одной рукой. Его ладонь легко легла мне на плечи. Глаза защипало, и я уткнулась носом в его худи.              — Да куда я, блять, денусь, — тихо хмыкнул он.              Я обняла его двумя руками за спину, чувствуя, как сигарета дрожит в пальцах.              Саша больше ничего не спрашивал. Ему было всё равно, кто и что обо мне думает. Он не верил грязным словам Жиглова, сказанным тогда на вписке перед дракой. Не смотрел на меня с презрением, как Глеб. Не считал виноватой… а может, и считал, не знаю. Может, просто проглотил всё это и закопал где-то глубоко внутри. По крайней мере, в его взгляде не было ни капли осуждения — только понимание и то редкое, безусловное принятие: какая бы я ни была, что бы я ни сделала, что бы со мной ни произошло.              Так закончился наш первый день после бури и началась долгая тишина, в которой мы оба залечивали наши раны.