Глава 39

      Холодная, мокрая осень тянулась бесконечно, но я не чувствовала в этом одиночества, потому что Саша всё время был со мной. Не так, как раньше — с насмешками, с сигаретами, с фразами наперекосяк. А как-то… мягче. Он стал моей тенью — не навязчивой, а той, которая греет спину и идёт рядом, когда ты не хочешь идти одна.              Мы почти не говорили о том, что случилось. Ни про лето, ни про вписки, ни про Жиглова. Что с ним стало — мы не знали: оклемался ли он после драки, влепили ли ему административку, в городе он вообще или нет. Нам было всё равно — он больше не появлялся в нашей жизни, а мы просто… шли дальше, стараясь не оглядываться на прошлое.              Иногда Саша рассказывал мне про ПДН. Не жаловался — просто так, будто пересказывал чужой день. Раз в месяц он ходил туда отмечаться к своей инспекторше: женщина с усталой улыбкой, которая говорила одно и то же — «Саша, нужно держаться подальше от конфликтов». Миронов кивал, смотрел в окно и просто ждал, пока бумажки закончат шуршать.              В школе учителя тоже начали смотреть на него по-другому, словно опасались, что он может сорваться. Людмила Михайловна несколько раз пыталась «поговорить по-взрослому»: просила, чтобы он хотя бы не курил на углу школы, чтобы «не провоцировал», чтобы не связывался «с сомнительными людьми». Саша молча слушал — как человек, который прекрасно знает, что от него хотят, но не собирается оправдываться.              Пару раз к нему домой приходили с проверкой. Миронов рассказывал, что инспекторша задавала пустые вопросы, а мать выставляла на стол конфеты и говорила, что «сын у неё нормальный, учится, не приносит проблем». Уже мне Саша ворчал, что его мамаша — «актриса погорелого театра», потому что стоило инспектору уйти, как она срывалась на нём, а потом пропадала неизвестно где, иногда до утра.              А он сам с каждым днём становился всё тише, напряжённее и замкнутее, но не со мной. Мне каким-то чудом удавалось вытаскивать из него то, что он сдерживал при всех.              Но я всё равно тянулась к нему. Потому что он стал моей привычкой, моим молчанием, моей сигаретой, которую держишь не потому, что хочется курить, а просто потому, что в руке пусто.              Саша редко касался меня, но когда это случалось, мне становилось легче дышать. Иногда — ладонь на плече. Иногда — мягкое «ты ела?» в столовке. Иногда — просто спокойный, тёплый взгляд.              Порой мне казалось, что я подвешена между двух миров: в одном — я всё ещё вспоминаю и люблю Серёжу. В другом — уже не могу без Саши. И каждый день после школы я шла домой и чувствовала, как рвёт, словно кто-то аккуратно развязывает меня изнутри.              Мы не часто обнимались с Сашей. Не говорили много. Но если мне становилось плохо — Саша знал это быстрее меня. Просто подходил и говорил: «Пошли». И мы шли. Иногда — на крышу. Иногда — к реке. Иногда — вместе разносить газеты. Иногда — просто по району, среди грязи, мусора и пустых остановок.              Я рассказывала ему почти всё: про врача, про таблетки, про страхи. Про сон, в котором Жиглов снова давил мне на горло. Про то, что я начала вздрагивать каждый раз, когда на улице слышала рёв мотоцикла или сирену скорой. Про то, как боялась, что Жиглов может появиться снова — и отомстить Саше за то, что тот так его «унизил». Он слушал молча, не перебивал, не пытался «правильно» утешить, не спрашивал, что именно тот урод сделал и действительно ли я провоцировала его сама. Но его глаза становились жёстче каждый раз, когда он слышал имя. Челюсть чуть ходила, пальцы сжимали колено, будто он удерживал что-то, что готово сорваться наружу. Он больше не говорил «я убью его» — просто не отпускал меня никуда одну.              Саша больше не устраивал вписок. Даже самые тихие посиделки со «своими» — прекратились. Трэп-хата замерла. Никто больше не хлопал дверьми, не включал басы на полную. В его квартире теперь жила тишина. Иногда — только я. Без толпы, без дурацких песен, без пьяных голосов.              Миронов не объяснял, почему больше никого не зовёт — не для того, чтобы пить (из-за постановки на учёт он мог огрести ещё больше проблем, если бы что-то пошло не так даже на самой тихой вечеринке), а просто потому что и так было всё понятно. Все, кто тогда был на той вписке, считали виноватой во всём именно меня. И, наверное, Саша просто не хотел сталкиваться хоть с кем-то из них. Потому что считал виноватым не меня, а Никиту, который всё это затеял, превратив квартиру Миронова в проходной двор и позвав Жиглова просто потому, что хотел, как последний идиот, накуриться.              С Никитой и его дружками из техникума мы тоже больше не общались. Ни я, ни Саша. Разве что случайно пересекались где-то во дворе или на остановке. Никаких «братанов», никаких «своих» — только короткий кивок и вялое «сиги есть?». И даже в этом уже не было прежней лёгкости.              Я надеялась, что Никита всё-таки понял, что облажался — если не передо мной, то хотя бы перед Сашей. А если и не понял — нам с Мироновым было уже глубоко плевать. Саша его не трогал, не лез, не врывался с обвинениями. Просто тихо и окончательно вычеркнул из своей жизни.              В школе Глеб часто тёрся рядом с Мироновым на переменах, а я всё так же чувствовала на себе его презирающий взгляд. Сначала он почти не разговаривал со мной — только с Сашей. А потом как-то раз пошутил, я автоматически вклинилась в разговор, бросила ироничную фразу, и всё само собой чуть разгладилось.              Спустя время Глеб уже не смотрел на меня так колюче. Возможно, Саша с ним поговорил. А может, он просто признал факт: Миронов меня больше не отпустит. И мы медленно снова становились… если не друзьями, то хотя бы хорошими знакомыми.              С Лерой я больше не общалась. Она больше не забегала к нам в школу после пар, не звала гулять, не писала, не звонила. Мне казалось, что и она тоже считает меня виноватой во всём, что произошло. Я не знала, что у неё сейчас, как она сама, вместе ли они с Максом, играют ли они музыку, выступают ли где-то. Но и выйти на связь не решалась. Я думала, что наша «дружба» просто закончилась. Саша же иногда всё-таки пересекался с ней, поэтому я хотя бы знала, что она жива и, наверное, в порядке.              С Мироновым мы тем временем начали понемногу готовиться к экзаменам — прямо у него в квартире, которая словно превратилась из места для тусовок в мой личный филиал репетиторства.              Саша, конечно, ворчал, закатывал глаза, будто я заставляла его сдавать ЕГЭ по китайскому, а не по русскому, но всё равно открывал тетрадь и делал домашку. И — да, блин, — отдавал мне на проверку. Я рисовала галочки, вычеркивала ошибки, хмыкала над его почерком и иногда исправляла прямо на полях. Он фыркал, но не спорил.              С алгеброй и геометрией мы боролись совместными усилиями: я хоть и опережала своих одноклассников по программе, но профильный ЕГЭ по математике — это, простите, убийство. Никакие гимназические знания не спасали, сколько бы я ни занималась дополнительно. Что не дано — то не поймёшь и не выучишь.              Когда я беспощадно сражалась с очередной задачкой, Саша обычно лежал на диване, плевал в потолок или залипал в телефон. Я раздражалась, кидала в него ластиками и бумажками, требуя хоть каплю участия. В ответ он, как правило, лениво бросал одно и то же:              — Давай лучше покурим.              Ага, если бы математикой можно было затянуться, как сигаретой, все люди были бы гениями.              Но я только вздыхала, и мы шли курить на балкон. А потом Саша заваривал нам чай. Мы выпивали по кружке, болтали ни о чём, а после он провожал меня домой.              Так у нас появился какой-то странный, спокойный, почти домашний ритм, будто мы жили внутри короткого перемирия с самим миром.              А двенадцатого декабря я разблокировала Серёжу во всех соцсетях, в мессенджерах и даже номер. Пару раз порывалась написать ему — поздравить с днём рождения. Даже набрала целое огромное сообщение — с теплом, с пожеланиями, с верой в него. Написала, что он мне иногда снится. Что я всё ещё люблю его всем сердцем. Что, возможно, где-то в глубине души я всё ещё мечтаю, чтобы всё вернулось — как раньше.              А потом легла, разревелась и всё удалила. Потому что знала — уже не вернуть. Ни того времени, ни нас самих. Ни я, ни он — мы уже были не те. Мы слишком рано стали взрослыми. Просто не успели побыть детьми без этого вечного напряжения.              Нам надо было по-настоящему отпустить друг друга и продолжать жить, сохранив «нас» как самое тёплое, светлое воспоминание.              «Может быть, однажды, если мы снова встретимся — уже не такими израненными — мы просто скажем "привет" и улыбнёмся без боли? Когда-нибудь — мы сможем».              В конце декабря Саша, как и всегда, провожал меня до дома. Снег только начинал ложиться, и весь район будто затаился. Миронов кинул мне свою шапку:              — Надень. Замёрзнешь.              — Да не надо, — фыркнула я.              — Надень, — повторил он уже мягче, почти нежно.              Я надела и он, чуть покраснев, улыбнулся своей кривой улыбкой. Как будто впервые за всё это время разрешил себе улыбнуться. И я улыбнулась в ответ — уже не притворно.              Эти три с половиной месяца не вылечили меня, но они спасли. Потому что боль не вечна. Потому что Саша был со мной. Потому что даже когда я хотела исчезнуть — он не отпускал.              

***

             В школе стояла какая-то глупая, предновогодняя суета: все куда-то бегали, менялись шоколадками, кидали снежинки из бумаги, а по кабинетам уже вовсю воняло мандаринами. Даже учителя начали сдаваться — быстро ставили оценки, закрывали журналы и позволяли на уроках балбесничать.              Мы с Сашей сидели, как обычно, за третьей партой. Он склонился над тетрадкой, подперев подбородок кулаком, и лениво переписывал что-то из учебника. Я ткнула его локтем в бок:              — Слушай, а ты вообще будешь отмечать Новый год?              Он вскинул брови, как будто я спросила, верит ли он в Деда Мороза.              — В смысле «отмечать»? — буркнул он. — Я всё, блять, теперь человек-бункер. Буду дома сидеть, смотреть, как коты ёлку к хуям сносят, мать орёт, и пихать в себя оливье под «Иронию судьбы».              Я хмыкнула и весело шлёпнула его по плечу:              — Ну так это и есть праздник!              Он фыркнул и спросил, покосившись на меня:              — Ты чего спрашиваешь? Уже носки собралась дарить?              — Ну вообще да, — я сделала вид, что задумалась. — Ты заметил, что у тебя пятки вечно из дыр выглядывают? Я вообще-то уже устала смотреть на эти несчастные носки.              Саша коротко хрюкнул от смеха и покачал головой.              — Так что да, носки тебе бы не помешали. Но… — пожала плечами. — Я думала: может, что-то нормальное тебе подарить? Что хочешь?              Он откинулся на спинку стула, уставился в потолок и ответил:              — Мне ничего не надо.              — Ну ладно, тогда подгузники и валерьянку, — пробормотала я с самым невинным видом.              Саша хмыкнул, а в уголках губ дрогнула улыбка.              — Я просто дома буду. А первого… ну, типа, день рождения, — буркнул он. — Не хочу никого звать. Лерка к бабке поедет, Глеб сваливает куда-то, остальные… похуй.              — А если я приду?              Он посмотрел на меня с лёгким теплом в глазах, потом пожал плечами:              — Ну… если ты — тогда норм.              Я улыбнулась, потому что и правда хотела прийти.              «Он — мой лучший друг. И я его не оставлю. Уж точно не в день его рождения».              И я уже точно знала, что подарю ему. А спросила — только для вида, чтобы сохранить интригу. Потому что всю последнюю неделю по вечерам я вязала для него шарф. Да, чёрт побери, шарф — чёрный, шерстяной, немного колючий, как и сам Саша.              До десятого класса я и не подозревала, что умею вязать. Но потом на трудах нас заставили освоить крючок — и вот теперь в моих руках рождалось что-то, что могло хоть немного согреть холодного, как айсберг в океане, Миронова.              

***

             Новый год мы с Сашей встретили поодиночке. Я — с родителями у себя дома, а он — с дедом и матерью. Отец его всю ночь работал в такси.              Мы переписывались почти весь вечер. Сначала по мелочи — кто что готовит, кто где сидит. Потом прислали друг другу фотки наших новогодних столов.              Я — фото с перегруженным столом: тазик «Оливье», селёдка под шубой, два горячих, четыре вида закусок, бутеры с красной икрой, свечки, мандарины и мама в фартуке на фоне.              Он — тарелку с одним скромным салатом и подписью:                     Александр [23:16]       Я сам его сделал       Почти не отравился                     Я рассмеялась в голос и отправила ему фото, где держу бокал шампанского и закатываю глаза. Он прислал селфи — в своей вечно мятой серой футболке и с сигаретой в зубах, стоя у окна. Я же сфоткалась в пижаме, с гирляндой на шее, как будто ёлка.       Александр [00:24]       С Новым годом, шаманка       Будь хоть немного счастлива                     Ольга [00:27]       С Новым годом, Саш :)       И с днюхой, кстати)       Днём ты свободен? Может, увидимся? Я кое-что тебе передать хочу                     Он не сразу ответил. Я уже успела пролистать чат, проверить, точно ли сообщение ушло. И вот, наконец:                     Александр [00:34]       Свободен       Заходи       Или я сам приду                     Ольга [00:35]       Лучше я зайду)       А то ты опять начнёшь собаку гладить у моего подъезда и забудешь, зачем пришёл))                     Александр [00:35]       И что? Псина не заслуживает внимания?                     Ольга [00:36]       Заслуживает)       Но сегодня ты заслуживаешь чуть больше)                     После этого я ещё долго лежала в постели, уткнувшись в экран телефона. Перечитывала нашу переписку, смотрела на его фотку с сигаретой и взъерошенными волосами. А потом повернулась на подушке и сжала телефон, как ребёнок, который слишком взволнован, чтобы уснуть.              Шарф был уже готов. Я думала о том, как он возьмёт его в руки, наденет ли сразу, скажет ли хоть что-то, кроме «ну норм».              И почему-то, сжимая одеяло, я вдруг поняла: «У меня дрожат руки». Пыталась убедить себя, что это просто от волнения: «Вдруг не понравится? Вдруг подумает, что это глупо? Что на восемнадцать лет дарить шарф, да ещё и связанный вручную, — это странно».              Но где-то глубже я понимала, что дрожь — не только от этого. Просто... что-то в этом всём было слишком важным. Как будто я уже знала: этот день — не просто Новый год, не просто его день рождения и не просто момент, когда Саша наконец снимет с себя это бремя ПДН. А может, это и правда начало чего-то другого.              

***

             Утром я рано проснулась. Город ещё дремал под белым одеялом, и в квартире было удивительно тихо — как бывает только первого января. Я не завтракала, только выпила кофе, натянула свитер, джинсы и самые тёплые варежки. Шарф аккуратно лежал в пакете.              Я вышла из дома, и мороз сразу взялся за щёки. Январь выдался очень холодным. Сугробы под ногами хрустели как сахар, окна в домах затянулись узором, а деревья вдоль улиц будто окунули в глянцевую глазурь. Редкие прохожие шли по своим делам — в наушниках, с пакетами, кто-то вёл собаку, кто-то просто шагал, словно боялся разрушить эту волшебную тишину.              Я шлёпала по снегу в сапогах с мехом. Путь до дома Саши занял пятнадцать минут, но показался короче, потому что сердце всё сильнее стучало: где-то между «волнуюсь» и «не могу поверить, что иду к нему вот так просто».              Подошла к его подъезду, сняла варежку, ткнула в кнопку домофона и наклонилась к двери:              — Выходи, Медведь. Сова пришла, — сказала я с едва сдерживаемой улыбкой.              Он усмехнулся. Потом хриплый, ещё сонный голос:              — Иду.              Через минуту вышел Саша в тёмно-сером свитере, взъерошенный и немного потерянный. А я не стала ждать ни секунды. Шагнула вперёд и тут же повисла у него на шее, обняв крепко-крепко. Лицом уткнулась в его ворот, дыхание смешалось с паром, а голос дрогнул, но я всё равно прошептала:              — С днём рождения.              Он замер, а потом медленно поднял руки и сильно обнял меня в ответ за талию. Грудь его тяжело вздымалась — то ли от холода, то ли от чего-то другого.              Мне так не хотелось его отпускать. Но пришлось. Я отступила на шаг, немного покраснев. Открыла пакет и достала свёрнутый шарф.              — Я... — начала и тут же споткнулась о слова. — Я тебе тут... ну...              Сама же развернула шарф, чуть дрожащими руками накинула ему на шею, чуть пригладила ладонью. Смотрела куда угодно, только не в глаза Саши.              — Я его, короче, всю неделю вязала. Пальцы уже сводило, он такой… колючий был. Думала: «Да ну нафиг, он мне потом спасибо даже не скажет, скажет, мол, чешется всё от него, как у бродячей псины». Но я этот шарф с кондиционером для белья постирала. Он теперь не такой злющий. И… — на секунду замялась, — теперь твои кости хотя бы что-то будет греть зимой.              Выдохнула и вдруг почувствовала, как подкатывает к горлу ком. А в глазах — словно туман. Посмотрела на Миронова и уже не тараторя, медленно, срываясь произнесла:              — Я просто... рада, что мы познакомились, Саш. Рада, что ты есть. Что ты… что ты был со мной, когда всё... разваливалось, — сжала пальцы в кулаки, чтобы не расплакаться прямо на месте. — Спасибо за то, что спасал… дважды. И что терпел все мои загоны и тупые срывы. Спасибо… — голос сел — последние слова еле выдавила.              Ошарашенный Миронов стоял передо мной в этом колючем, немного кривом шарфе, и просто смотрел. А его светлые, голубые глаза будто чуть увлажнились.              — Оль… — выдохнул он, почти беззвучно. — Ты дура, конечно.              Я фыркнула, прикусила губу. Уже хотела ответить что-то в духе «сам ты», но он снова заговорил:              — Но я... никогда ничего такого не получал. Ни хрена. Ни шарфов, ни слов… ни таких, как ты. Спасибо.              Это было не просто вежливое «спасибо». Оно было тяжёлое, как выдох после боли. И тогда я, не раздумывая, сделала то, чего раньше боялась. Встала на носки — и быстро поцеловала его в щёку.              — С днём рождения, Медведь, — шепнула я и отступила на шаг.              Саша застыл. Он не улыбнулся, не бросился целовать или признаваться в чём-то. Только густо покраснел, отвёл взгляд и, сменив тему, пробурчал:              — Пошли прогуляемся, пока весь этот мир не проснулся и снова не стал хреновым.              Я неловко кивнула, а он исчез за дверью подъезда. Его не было всего минуту, но за эту минуту я уже успела пожалеть, что поцеловала. Знала ведь — Саша слишком нерешительный, чтобы ответить чем-то большим. Но всё равно — глупо надеялась.              А потом он снова выскочил на площадку, застёгивая куртку на ходу. Шарф криво свисал у него на шее, но он не торопился поправлять. И в этот момент я в очередной раз подумала: «Он просто друг. Ничего и никогда больше».              — Пошли? — спросил он, бросив взгляд из-под капюшона.              Я кивнула и потянулась вниз по лестнице. Он шагнул рядом.              На улице снег медленно валил крупными хлопьями — такими, какие появляются только в новогодние дни. Он лип к ресницам, волосам, варежкам. Всё вокруг будто приглушалось — даже машины ехали тише, ветер больше не кусался, а просто дышал в лицо.              Мы шли молча. Саша засунул руки в карманы и я — тоже. Иногда мы случайно сталкивались плечами, и каждый раз я чуть замирала.              Было неловко. Эта тишина между нами — она почти комом стояла в горле, потому что было очень много чувств. Они лезли наружу, мешали нормально дышать, нормально говорить. Хотелось что-то сказать, но все слова куда-то потерялись в этом снежном городе.              Я взглянула на Сашу украдкой. Он шёл, уставившись перед собой, но уголки его губ были чуть приподняты.              И пусть мы шли с руками в карманах, но внутри… я держала его за руку.