Глава 41

      Был уже конец марта, и жизнь текла ровно, почти спокойно, без всплесков и провалов.              Наше общение с Сашей не изменилось. Не стало натянутости, косых взглядов или неуверенных полуслов. Не было никакого «ну и что между нами?». Он как был — так и остался: немногословный, чуткий, где-то резкий, где-то нелепый в заботе.              Миронов продолжал стучать пальцем по моему телефону, если я залипала слишком долго. Продолжал фыркать, когда я просила его сделать домашку, но всё равно делал. Продолжал сидеть со мной на лавке, протягивать сигарету, слушать мои рваные, непоследовательные мысли.              Иногда он делал что-то совсем незначительное — поправлял мой капюшон, заправлял прядь за ухо, держал дверь. Но я чувствовала в этих жестах — больше, чем в любом «я люблю тебя».              Мы по-прежнему подкалывали друг друга, шептались на скучных уроках, скидывали друг другу мемы. По-прежнему могли пялиться в потолок в квартире его родителей или на бывшей трэп-хате, не говоря ни слова. По-прежнему были собой, только ближе.              В этот день мы сидели на уроке биологии. Было чуть душно, солнце лениво расплывалось по подоконнику. Ирина Павловна вещала что-то про строение цветков, но мы с Сашей давно отвлеклись: я рисовала на полях учебника человечков с листьями вместо голов, а он, склонившись ближе, шептал мне в ухо идиотские подписи. Я прикрывала рот рукой, чтобы не рассмеяться, но всё равно хихикала. И, как назло, громче, чем надо.              — Миронов! — вдруг раздался голос Ирины Павловны. — Вечером будешь её развлекать, а сейчас — внимание на урок.              В классе раздался хохот — такой, который не остановишь. Кто-то закашлялся, кто-то захлопал по парте. Я ощутила, как вспыхнули щёки. Но Саша… даже не дёрнулся. Он неторопливо обернулся к учительнице, сдерживая усмешку, бросил:              — Развлекать — это моё второе имя, Ирина Павловна.              Смех усилился, даже училка не удержалась от ухмылки, хоть и покачала головой, мол, «ну что с ним делать». А я... уткнулась лбом в парту, пряча улыбку. И отчасти — пряча что-то гораздо более хрупкое. Потому что знала: он сказал это не для того, чтобы выставить нас парой. Он сказал это, чтобы просто снять напряжение.              Но, чёрт побери... Будто мы и правда стали неразделимы.              А ведь мы и не были парой. Мы не говорили об этом, не обсуждали. Мы просто были вместе каждый день. За одной партой, с одними мыслям, с одними сигаретами. И с этим странным чувством внутри, которое уже не назовёшь «дружбой», но и любовью — ещё не рискнёшь.              После урока мы отправились в столовую. Там, как обычно, было шумно: грохот подносов, звон ложек, запахи подгоревших котлет и вчерашней каши, которую опять выдали под названием «рис с овощами». Мы с Сашей взяли по чаю и сели в дальнем углу, за наш привычный стол. Я уставилась в стакан с мутной жидкостью цвета крепкой заварки.              — Саш… — обречённо выдохнула. — Я, кажется, облажаюсь на ЕГЭ. Особенно по математике.              Он чуть вскинул брови, медленно размешивая сахар в чае.              — Ты? — фыркнул. — Облажаешься? Да не гони.              — Я ни хрена не понимаю в этих функциях и уравнениях, — вздохнула и начала тараторить. — У меня по пробнику меньше пятидесяти баллов было. Я серьёзно — мне страшно. Если я завалю — меня никуда не возьмут. А родители… — скосила взгляд. — Они меня уже мысленно в Лобаче видят.              Саша отхлебнул чай, скривился, будто обжёгся, потом медленно выдохнул:              — Так и скажи им: «идите нахер». Это твоя жизнь, а не их.              — Ага, конечно! — я одарила его саркастичным взглядом. — Они оба там учились. Для них это как семейная традиция. Мама уже шутит, мол, «наша дочь продолжит династию».              — Прикольно, — хмыкнул, — как будто Лобач — это Хогвартс. Только вместо волшебства — параша и физра.              Я усмехнулась, но быстро снова загрустила.              — Я правда переживаю. Хочу поступить на бюджет, но вдруг не наберу баллов…              Миронов задумался. Потом, почти не глядя, пробурчал:              — Я вообще хуй знает, куда идти. Куда баллов хватит — туда и попру.              — А если не хватит?              Пожал плечами.              — В армию, значит. У меня выбора нет — на платку всё равно денег никто не даст. Да и, если честно, не уверен, что потяну учёбу.              — Потянешь, — твёрдо сказала я.              Он посмотрел на меня, прищурился. Словно хотел сказать «ты в этом уверена, Сова?», но вслух не произнёс. Только выдохнул и откинулся на спинку стула.              — А ты... чего бы хотела? Ну, если не этот твой Лобач?              Мне казалось, этот вопрос давно потерял смысл. Но всё равно ответила:              — Хотела бы просто жить: рисовать, сочинять, не бояться будущего. И чтобы ты был со мной.              Саша мог бы легко сказать: что это просто хобби, что этим не заработаешь, что мои розовые мечты — пыль. Но он только кивнул и спокойно выдал:              — Буду.              И на этом разговор как-то сам собой затих. Мы допили чай, не торопясь, и пошли сдавать подносы, каждый в своих мыслях.              На следующем уроке физики я глядела в тетрадь, но, как обычно, ни слова не понимала. Мы с Сашей сидели плечом к плечу и я то и дело бросала на него взгляды. А он — весь в себе, слегка нахмуренный, ручкой царапал в тетрадке.              Я сделала вид, что пишу, но вместо формул написала на полях:                     «Пошли вечером на набережную?»                     Чуть подвинула тетрадь в его сторону. Саша краем глаза глянул, а потом повернул голову ко мне. Я широко, с заговорщицкой улыбкой, посмотрела ему в глаза. Секунду — и он чуть прищурился.              — Ты чего такая довольная? — пробурчал он, наклоняясь ближе. — Опять какую-то хрень мутить собралась?              Покачала головой и прошептала:              — Просто идея есть. Давай прогуляемся?              Он приподнял бровь.              — Идея, значит… Ну-ну.              Я кивнула, ещё шире улыбаясь.              — Миронов, доверься. Не убивать тебя буду. Обещаю.              Он чуть скосил глаза, посмотрел на доску, потом снова на меня. И, не меняя выражения лица, тихо буркнул:              — Ну, раз не убивать — тогда ладно. Только ты оденься нормально. А то опять насморк подцепишь и будешь всю неделю сопли жевать.              Я хихикнула, ткнула его локтем в бок и вернулась к тетради.              После школы мы вышли на улицу вместе. Мороз всё ещё держался, но не кусал — скорее бодрил. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая город в мягкий золотистый свет. Саша, как обычно, шёл с руками в карманах. Бросил на меня короткий взгляд.              — Ну? Так и не скажешь, что за мутку придумала?              Я улыбнулась, стараясь сохранить интригу.              — Нет. Это сюрприз. Потерпи чуть-чуть.              Он фыркнул, качнул головой.              — Не люблю я эти ваши сюрпризы. Всегда в итоге какая-то хрень случается.              — Ну извини, Миронов, в этот раз без мордобоя и без ментов. Честно.              Он хмыкнул.              — Надеюсь. А то, знаешь, у меня теперь на такие «мирные сходки» чуйка срабатывает — жди беды.              Я усмехнулась, и мы как раз дошли до моего подъезда. Повернулась к Миронову:              — В восемь на набережной.              — Я зайду. Не дам тебе одной ночью по району шляться.              — Как рыцарь, — поддела его.              — Как человек, которому впадлу потом вытаскивать тебя из какого-нибудь сугроба.              Я рассмеялась, а он не спеша ушёл.              

***

             В восьмом часу я стояла у зеркала, поправляя шарф и перчатки. В руке сжимала пакет со своим сюрпризом для Саши.              Домофон зазвонил почти в восемь.              «Ну конечно, пунктуален как смерть».              — Я уже иду, — сказала в трубку.              — Лады, — коротко ответил Миронов.              Выскочила из подъезда, захлопнув дверь ногой. Саша стоял внизу в чёрной куртке, с поднятым капюшоном и сигаретой в зубах. Руки в карманах, плечи чуть подняты от холода. Он бросил взгляд на мой пакет.              — Это что?              — Не скажу, — ухмыльнулась. — Сам увидишь.              Он скептически прищурился и выбросил сигарету в урну:              — Не бомба, надеюсь? А то опять ментов тащить придётся.              — Ах да, — закатила глаза, улыбнувшись. — Ты же теперь с полицией на «ты».              — Почти, блять.              Я тихо рассмеялась, он тоже хмыкнул и мы медленно двинулись в сторону набережной. Фонари бросали жёлтые круги света на снег, воздух был прозрачным и холодным, небо тёмным, но с ровным сиянием над горизонтом. Саша молчал всю дорогу, изредка кося на меня взгляды — пытаясь понять, что я задумала, но не спрашивал.              — Ну ладно, — сказал наконец, выдыхая. — Понимаю: сюрприз, вся херня. Но если там будет какое-нибудь… признание в стихах или фейерверк — я, нахер, разворачиваюсь и ухожу. Сразу предупреждаю.              Я закатила глаза и решила пропустить мимо ушей это его «признание в стихах».              — Фейерверк? Ты думаешь, у меня такие бабки есть?              — С тобой хрен угадаешь.              Усмехнулась, а он вытащил из пачки сигарету и протянул мне. Мы закурили и подошли к высокому спуску, с которого открывался вид на ещё замёрзшую реку. Вдалеке гудел поезд. Дым от сигарет медленно рассеивался в морозном воздухе.              Саша шагнул вперёд и, как ни в чём не бывало, начал спускаться вниз, по обледеневшим ступенькам. Я осталась наверху, держа пакет в одной руке, сигарету — в другой, и проводила его возмущённым взглядом.              — Ты бы хоть руку подал, джентльмен! — крикнула ему вслед.              Он, не оборачиваясь, только фыркнул:              — Пф. Нашлась тут дама. Сигарет больше меня курит — и боится по ступенькам спуститься.              — У-у-у, — протянула я, закатывая глаза. — Вот так всегда. Курю — плохо. Не курю — тоже плохо. Ты вообще человек или ходячее воплощение двойных стандартов?              Он, наконец, обернулся, уже с середины лестницы:              — У меня стандарты нестабильные. Сегодня можно, завтра — жди мораль.              — Ясно, — буркнула я, аккуратно ступая вниз.              Он покосился, прищурился, но ничего не сказал — просто всё-таки протянул мне руку.              — Да поздно уже, — хмыкнула я, но ладонь всё же взяла.              Так и пошли вниз — я с сигаретой в зубах, пакетом в одной руке и его еле тёплой ладонью в другой.              В груди не было трепета — он просто помог мне спуститься, и, наверное, только из-за моего ворчания. Я не восприняла это как проявление чувств, но всё равно… сжимать его руку на особенно скользкой ступеньке было странно приятно.              На набережной не было ни одного фонаря — только мягкое серебро луны ложилось на обледеневшие плитки, а с другой стороны реки мерцали редкие огоньки. Ветер, казалось, ушёл куда-то в другое место — и в этом, безусловно, повезло.              Я открыла пакет и аккуратно достала оттуда свой сюрприз.              — Это… небесный фонарик, — чуть улыбнулась. Он был ярко-красным, почти алым. — Знаешь, в Китае их запускают на праздники, свадьбы… Считается, что он приносит удачу. Чем дольше летит, тем больше счастья будет у того, кто его отпустил.              Миронов приподнял бровь, но промолчал.              — Вот, — дотронулась до тонкой бумаги. — Я подумала... Ну, мы ж с тобой сдаём ЕГЭ в этом году. Пусть это будет нам на удачу. Чтобы всё получилось. Чтобы… поступили куда хотим.              Саша чуть наклонил голову, а я вдохнула и продолжила:              — Я никогда не делала этого. Просто недавно увидела в «Ашане», он там в куче всякой фигни лежал — и вдруг… захотелось. Но... — я посмотрела на Миронова, — его нужно запускать только вдвоём. И я поняла, что хочу сделать это с тобой.              Он фыркнул:              — Ну конечно. Только вдвоём, ага. Всё как в сектантских инструкциях: процветание и удача. Осталось, блять, мантру почитать.              — Да иди ты, — рассмеялась я, ткнув его в плечо. — Никто тебя не заставляет верить. Просто... поддержи, ладно?              Он посмотрел на меня и потом всё же смирился с этой странной магией вечера:              — Ладно. Только если эта хрень загорится или бахнет — сама виновата.              Я хмыкнула, и мы прошли к самому краю набережной. Я стала осторожно расправлять большой и хрупкий фонарик, словно держала не китайскую безделушку, а что-то очень важное. Саша молча наблюдал, потом наклонился, придержал каркас снизу.              — Аккуратнее, — прошептала я, — бумага тонкая.              — Да вижу, — буркнул он, достал из кармана зажигалку, щёлкнул и появилось пламя.              Я держала фонарик сверху, Саша поджёг фитиль снизу. Он вспыхнул быстро, и внутри сразу стало светло. Фонарик начал медленно наполняться воздухом, оживая у нас в ладонях. Бумага натянулась, горячий воздух поднимался вверх.              — Держи крепче, — сказал Миронов. — А то улетит раньше времени — и всё, фиаско.              — Угу, и неудача на год вперёд, — усмехнулась я, глядя на тёплый свет внутри.              Через пару минут фонарик стал легко натягивать мои пальцы. Посмотрела на Сашу. Он кивнул:              — Готова?              — Ага.              Мы отпустили одновременно. Бумага мягко выскользнула из пальцев, и фонарик медленно и уверенно полетел вверх. Я шагнула ближе к Саше. Прижалась к нему плечом, а потом — щекой к его куртке. Он сразу обнял меня за плечи. Тепло его ладони будто впитывалось в меня, в самое сердце.              — Теперь нужно загадать желание, — прошептала я, глядя на небо. — Пока не исчез.              Закрыла глаза, загадывая: «Пусть у нас с Сашей будет будущее. Даже если мы не будем вместе — пусть каждый из нас будет жив, любим и спокоен». Открыла глаза и увидела, как тёплый свет теряется в темноте. В этот момент мне казалось, что фонарик несёт мою надежду вверх — туда, где никто не может её растоптать.              — Ну и что загадала? — пробурчал Миронов, держа меня за плечи.              — Не скажу, — хмыкнула. — А то не сбудется.              — Ага. Древняя китайская мудрость от Совы.              Я усмехнулась и не сдвинулась с места. Он тоже не торопился меня отпускать.              Мы долго так стояли, пока руки не начали мёрзнуть и пока фонарик не исчез за горизонтом. А внутри что-то тоже тихо и тепло светилось, как огонёк, что улетел вверх.