Глава 43

      Лера и Макс пели, а им хлопали, кричали «молодцы!». Люди вокруг смеялись, говорили друг поверх друга, официантка ругалась с кем-то у входа, кто-то громко спорил про футбол. Но на сцену всё равно смотрели, слушали и поддерживали.              Они выступали ещё около часа. Песни шли одна за другой — что-то из Арии, потом Мельница, потом снова Земфира, и даже несколько странных, полузабытых треков, которые я знала только от своих родителей.              Макс пару раз спел один, и даже как-то… почти трогательно. Лера шутила в микрофон, один раз сорвалась со смеху прямо посреди строчки — кто-то в зале снова крикнул: «Максим на бис!», и мы все захохотали.              Во время одной из песен Миронов заказал мне коктейль, который, как он уверял, «не крепкий вообще». На вкус — как газировка с каким-то травяным послевкусием. Я сделала вид, что не кашляю, отчего он тихо усмехнулся.              Потом сет закончился — музыка стихла, свет на сцене стал мягче. Лера поклонилась с размаху, Макс коротко кивнул. И они, сияющие и немного вспотевшие, пошли прямо к нам.              — Ну как? — выдохнула Степанова, подбегая. Её волосы были взъерошены, лицо горело от жара и света.              — Громко, — сказал Саша, ставя стакан с пивом.              — Нет, ты была… как салют, — вставил Глеб. — Красиво.              — А я чуть не разревелась, — честно призналась я. — На «Медленной звезде» вообще держалась из последних сил.              — Вот это лучший отзыв, — хмыкнул Макс. Он наконец выглядел спокойным, будто сцена забрала всю его тревогу.              — Ну что, — сказала Лера, хлопнув в ладоши, — давайте бахнем.              — Ты хочешь сказать: «Одобрим сами себя»? — буркнул Саша, закатывая глаза.              — Именно! — фыркнула она. — Сейчас закажу.              Развернулась к бару, что-то быстро сказала бармену — и через несколько минут на столик приземлились пять лонг-айлендов.              — Господи… — Миронов скривился так, будто сделал глоток из банки с растворителем. — Это ж сироп какой-то.              — Пей, — отрезала Лера. — Хватит уже глушить пиво с водкой. Пора попробовать хоть что-то нормальное.              — Я больше полугода не бухал, между прочим, — пробормотал он.              — Тем более, — парировала она. — Welcome back.              Мы рассмеялись, подняли бокалы.              — За музыку, за субботу и за вас, — торжественно сказала Степанова с ухмылкой.              Саша едва заметно улыбнулся:              — Ладно. За артистов. Раз уж спели без фальши.              — Я не фальшивила! — возмутилась Лера.              — У тебя просто душа орала, — хмыкнул Миронов.              Мы чокнулись и выпили. Сладость коктейля резко ударила по языку, пошла теплом вниз. А потом мы всей этой шумной компанией двинулись к свободному столу с диванчиками.              Музыка из колонок в баре играла фоном. Плавно текли один за другим треки The Cure, Moby, Massive Attack. Мы с Лерой устроились на диванчике у стены, плечом к плечу, голова к голове. От неё пахло алкоголем и её любимыми духами, которые она таскала в сумке во флаконе без крышки.              Макс, Саша и Глеб ушли к бару, хохотали там и что-то спорили. Глеб даже пытался изобразить барабанную партию руками по стойке, и бармен ему хлопнул по ладоням.              — Ты счастлива? — спросила я, повернув голову к Лере.              — Почти, — выдохнула она. — Знаешь, я же всегда об этом мечтала.              — О чём?              — О вот такой сцене. Не где-то в филармонии, а вот тут рядом с простыми людьми, которые пьют, смеются, слушают.              Она замолчала, словно что-то прогоняла в голове, потом сказала:              — Когда я мелкая была, батя мне всё время втирал про свои концерты. Девяностые, залы, кассеты, какие-то гастроли на Урале. Я сидела на полу, уши развесила — и слушала. Даже блокнот завела, сцену рисовала и писала: «Я там буду с ним».              Я удивлённо посмотрела на неё.              — Подожди… ты что, дочь того самого Степанова из группы...              Лера резко повернулась ко мне, приложила палец к губам.              — Т-с-с! Никому здесь не говори, — прошептала. — Батя давно не живёт с нами. Я просто говорю, что мы однофамильцы.              — Ага, конечно. «Степанов» же суперредкая фамилия, — усмехнулась я. — Лер, да это ж капец! Ты дочка настоящего рокера!              Она тут же приложила ладони к моему рту, с какой-то паникой и усталой усмешкой.              — Заткнись, говорю. Я не хочу, чтобы эти придурки знали.              Я отняла её ладони, но не отпустила, продолжила держать.              — Макс знает?              — Недавно рассказала, — кивнула она. — Долго не хотела, но… он сам догадался. Спросил, типа, «ты не хочешь, чтобы он гордился?» А я… даже не знаю, — прижалась к моему плечу лбом. — Мы с папой не общаемся. Мамка его в гробу видала, потому что он бухает уже лет шесть. Последний раз я его видела… на выпускном из музшколы. Представляешь? Протрезвел на один день, притащил букет, стоял там, пахнущий коньяком и сигами. Я тогда еле сдержалась, чтобы не разрыдаться.              Она тихо втянула воздух и отстранилась.              — Слушай… — осторожно спросила я. — А он ещё выступает? С группой своей?              Лера фыркнула и покачала головой:              — Иногда. Раз в столетие. Я слежу… ну, так, краем глаза. Пишут в интернете, что где-то должен быть концерт — потом отменяют или переносят. Песни вроде выкладывают, но без альбомов. Так… остатки славы, — вздохнула. — А я бы хотела, чтобы он был здесь. Просто сидел в зале. Чтобы посмотрел, как я пою. Чтобы понял: я не проебала то, что он мне в голос закинул, — её губы дрогнули. — Ненавижу его. И всё равно люблю. Понимаешь?              — Конечно, понимаю, — прошептала я, вспомнив своего папу, и притянула её к себе за плечи.              — Он мне всегда говорил: «Пой, даже если всем похер», — Лера горько засмеялась. — Я пою. А ему похер.              Я сжала её руку.              — Он бы гордился тобой. Увидел бы тебя сегодня и офигел.              Она фыркнула и снова уткнулась в моё плечо.              — Пусть офигевает там, где он сейчас. А я… я с вами. И мне хорошо. Заебись даже.              Я погладила её по руке и вдруг поймала себя на мысли: «Какая же она… невероятная. Не сломалась. Не стала тенью своего отца. Не живёт ради чужих похлопываний по голове — как я живу ради одобрения мамы, папы, учителей, кого угодно. Она держится ради самой себя». И в этом было что-то очень сильное. И что-то очень далёкое от меня.              — Знаешь, — тихо сказала Степанова после паузы, — иногда мне кажется, что если бы не музыка, я бы просто нахрен сдохла.              Я вскинула глаза.              — В смысле?              — Ну вот смотри, — продолжила она, чуть отстранившись. — Я же вся такая… шумная, да? Ржу, прикалываюсь. Но это всё — как броня, чтоб никто не видел, как у меня внутри иногда пусто, блять, — щёлкнула пальцами в воздухе. — И самое тупое — я ведь никому не нужна. Только когда пою я полезная, красивая, громкая. Когда я «крутая Лерка», а не просто человек.              — Лер… — начала я, но она подняла руку.              — Не перебивай, я впервые об этом говорю, — выдохнула и посмотрела в потолок. — Типа да, я яркая. Но даже от себя заебаться можно. Прихожу домой после репы — тишина такая, что мне самой стрёмно. Внутри ни хрена нет. Ни нот, ни голоса, просто серость. И я сама себе не нравлюсь, — сделала глоток коктейля и поморщилась. — А мне просто хочется, чтобы кто-то был со мной не ради голоса, не потому что я «весёлая», а просто потому что я такая какая есть. Даже если сижу, молчу, и не пытаюсь никого смешить.              Я стиснула её руку.              — Я хочу быть с тобой, даже когда ты молчишь и не шутишь.              Она слабо усмехнулась, глядя куда-то мимо:              — Вот Макс… он хороший, правда. Но как будто весь в себе. Мы не так часто видимся, и иногда у меня ощущение, что я ему нужна только для репетиций, сцены, какого-то общего проекта. А я всё жду, что он однажды проснётся и скажет, что ему нужна какая-нибудь потише, попроще. Не дочка рокера с тараканами в башке.              Лера замолчала, потом добавила:              — Иногда я с ним — и всё равно чувствую себя одиноко.              Внутри всё замерло.              — Это не в нём дело, — пробормотала я. — Ты просто сама в себе сомневаешься.              Она вздрогнула, посмотрела на меня.              — Да ну… Ты что, тайный психолог?              Я фыркнула:              — Пару лекций посмотрела. Но я серьёзно: ты крутая. И внутри, и снаружи.              Степанова слабо улыбнулась, и в уголках её глаз блеснула влага. Я обняла её крепче и тихо сказала:              — Я не думаю, что Макс как-то использует тебя. Ты бы только видела со стороны, как он на тебя смотрит, — кивнула в сторону бара. — Он же даже сейчас сидит там и периодически оглядывается на тебя.              Она усмехнулась:              — Ну и что?              — А то, что ты ему точно не безразлична, — твёрдо сказала я. — Он всю жизнь мечтал о сцене, как и ты. Но это не значит, что он видит в тебе проект. Макс не такой. Он, да, иногда бывает потерянным, но… он не обманывает.              Лера покрутила в пальцах трубочку от коктейля, потом подняла на меня глаза.              — Знаешь, что обидно? — она наклонила голову. — В детстве я всё время думала, что любовь — это как песня. Типа, когда слова и музыка совпадают, и из этого рождается что-то… стоящее. А на деле оказалось, что чаще ты просто орёшь в пустоту, а в ответ — тишина.              Я усмехнулась.              — Может, просто не тот жанр?              — Ага, — хмыкнула она, отпивая глоток. — Мне бы кого-нибудь в стиле панк, чтобы и чувства, и драма, и мат через строчку. А я, блин, выбрала лирика с разбитой психикой.              Мы тихо рассмеялись, а потом Лера поправила прядь волос.              — Хочешь, расскажу секрет? — спросила она, глянув на меня. — Когда я его впервые поцеловала, он, сука, сказал: «Я не уверен, что это хорошая идея». Представляешь? — усмехнулась с какой-то безысходной нежностью.              Я фыркнула и приложила ладонь к глазам:              — Боже… Макс — дурак.              Она кивнула с лёгкой улыбкой.              — Ага, но он всё равно остался. И мне с ним… даже спокойно. Но иногда я ловлю себя на том, что жду, когда он тоже свалит. Все ведь сваливают. Сначала отец, потом друзья. Так что я просто заранее привыкаю.              У меня в горле сразу встал ком. Стало так стыдно за себя.              Я ведь всегда хотела быть с Лерой, но при этом всё время чувствовала, что мы слишком разные, чтобы стать настоящими подругами. Мы обе отдалялись, даже не давая друг другу нормального шанса на дружбу. Она не верила, что кто-то способен принять всех её тараканов. А я не верила, что она захочет дружить с такой простой девчонкой, как я.              — Лер…              — Не надо, — она улыбнулась, крутя трубочку в стакане. — Я не жалуюсь. Просто делюсь. Мне же с тобой можно поделиться, да?              — Да, конечно, — сразу ответила я.              Она чуть кивнула и снова прижалась к моему плечу.              — Спасибо, что пришла сегодня, — пробормотала она.              Я сглотнула и положила голову ей на макушку, теребя пальцами край своей рубашки. Помолчала, набралась смелости и наконец выдохнула:              — Знаешь, Лер… я так рада, что мы всё равно хоть как-то общаемся. И что между нами ничего не изменилось. Что ты тогда — в сентябре — не отвернулась. Не смотрела на меня, как на шалаву… как Глеб в первые недели, — я криво усмехнулась. — На той вписке у Саши было столько всего: эта дурацкая песня, твой… внезапный поцелуй, а потом весь этот ад. И как ты вступилась за меня, когда я не могла ничего сделать. Спасибо тебе… что ты тогда пыталась защитить меня.              — Дура, — с усмешкой сказала она, подняв голову. — Жиглов же вёл себя как конченая скотина. Я не могла не вступиться. А потом он ещё и напиздел про тебя.              — Это… — я запнулась. — Это не совсем пиздёж был.              Степанова отстранилась, чтобы лучше увидеть мои глаза.              — В смысле?              Я не смогла выдержать её взгляда. Брови сведены, губы поджаты — она слушала, и ей было не всё равно. А я вдруг почувствовала, что если сейчас совру — будет уже не просто больно, а неправильно.              «Лера открылась, значит и я должна».              Я вдохнула.              — Прошлым летом… я поехала кататься на байке с Жигловым. Ты тогда не была на той вписке. Я там с ним и познакомилась.              Её пальцы на диване сжались.              — А через неделю он позвал меня потусоваться. Саша меня тогда уже предупреждал насчёт него. Сказал, что он барыга, и у него каждую неделя новая девчонка.              — Он только это тебе сказал? — она вскинула брови.              Теперь уже я нахмурилась.              — А что он ещё должен был сказать?              Она опустила локти на стол, закрыла лицо ладонями. Я осторожно положила ладонь ей на плечо.              — Лер?..              — Саня, блять, идиот, — пробормотала себе под нос, а потом убрала руки и посмотрела прямо в меня.              В глазах — буря: злость, жалость, ужас и какая-то почти материнская ярость.              — Сначала ты, — тихо, но жёстко сказала она. — Что он сделал, Оль?              Я сглотнула. Сердце заколотилось где-то в горле. Сказать слово «изнасиловал» я всё ещё не могла — оно застревало, как игла.              — Мы… переспали, но это… — я выдохнула и сжала челюсть. — Это было больно, ужасно и мерзко. Я пыталась остановить его, но… он держал меня. Не отпускал.              — Твою мать… — прошептала она, а потом дёрнулась и резко ударила ладонью по столу так, что стаканы подпрыгнули. — Ублюдок… Конченый ублюдок!              Она буквально дрожала. На нас обернулись люди с соседних столиков, но Лера вообще никого не видела.              — Какой же он, сука, уёбок!.. — она схватилась за волосы, сжала кулаки. — Теперь понятно, почему Саня так его отпиздил. А я думала, что он просто вспылил, потому что тот прижал тебя и херню наговорил…              Она опустила руки и посмотрела на меня уже совсем по-другому — с пониманием.              — Саня же знает? Ты ему сказала?              Я кивнула несколько раз.              — Мразота… — выдохнула она. — Блять. А я ещё ему, сука, скорую вызвала. Пыталась Саню остановить, чтобы он его не убил. Пиздец… Если бы я знала — я бы сама ему помогла.              На нас смотрели почти все. Этот разговор уже не был личным. Я на секунду пожалела, что начала, но только на секунду.              У Леры была такая же реакция, как у Саши. И это было логично. Они ведь друзья с детства.              — Так, всё, — она резко мотнула головой, как будто стряхивая с себя всё только что услышанное. — Мне нужен воздух и сигa.              Положила руку мне на колено — как сигнал: «Отпускай». Я поднялась.              — Пошли, — сказала она без вопроса. — Этот пиздец невозможно переварить без курева.              — А ребята? — пробормотала я, кивая на бар, где они сидели.              — Похуй, — отрезала она и резким шагом пошла прорезать толпу к выходу.              Я на пару секунд задержалась — посмотрела на парней, болтающих между собой, а потом поспешила за Лерой.              На улице она уже яростно чиркала зажигалкой, пытаясь прикурить. Зажигалка плевалась искрами, но не давала огня.              — Сука, давай же! — почти рыкнула она — и наконец маленькое пламя вспыхнуло.              Глубоко затянулась, выдохнула вверх — и я почувствовала, как её злость буквально дрожит в воздухе. Я неуверенно остановилась рядом:              — Дашь?.. — протянула руку.              Она чуть вздрогнула, словно только сейчас заметила, что я стою рядом, но тут же сунула в мою ладонь пачку Winston XS и полудохлую зажигалку. Пальцы у меня дрожали, прикурить получилось только с третьего раза.              — Какой же Жига отморозок… — тихо выдохнула Лера, выпуская дым в сторону улицы.              Я кивнула, глядя, как ярко сияет Рождественская. Неон вывесок баров и кафе переливался теплом — гирлянды, металлические узоры, искусственные цветы, всё перемешалось в одну пеструю ленту. Днём здесь всегда полно людей — вторая улица после Покровки, суета, смех, туристы, музыка из каждого проёма. Но сейчас было уже далеко за полночь. По брусчатке шли только подвыпившие студенты: хохотали, обнимались, пели отрывки песен. Всё вокруг было шумным, но в то же время — странно спокойным. Словно мир чуть притих, чтобы мы могли договорить.              Лера отошла к облупленной стене бара. Прислонилась, докуривая слишком быстро — затяжки были нервные и резкие. Она бросила окурок в урну и развернулась ко мне. На секунду её лицо стало серьёзным, почти трезвым.              — Оль, — ровно сказала она. — Мне пиздец как жаль, что с тобой это случилось. Была бы я там, когда Жига решил к тебе подкатить — я бы его за шкирку уволокла нахуй из квартиры.              Внутри что-то нежно и больно дрогнуло.              — Спасибо. Но тогда я сама вела себя как дура.              — Ещё бы, — хмыкнула она, доставая новую сигарету. — Я не осуждаю. Просто… знаю, как он умеет красиво пиздеть.              Я горько улыбнулась.              — И спаивать.              — О-о, — она закатила глаза. — Это у него профессиональное.              Я выдохнула и выбросила дотлевшую сигарету:              — Я тогда… правда не понимала, что делаю. Просто хотела повеселиться… забыться и не думала, что выльется во всё это…              Степанова резко кивнула и протянула мне новую сигарету, будто намекая, что дальше разговор будет ещё тяжелее.              — Знаю, — сказала она. — Ты даже не представляешь, насколько знаю.              Она снова помучалась пару секунд с зажигалкой, наконец прикурила и глубоко затянулась.              — Откуда? — осторожно спросила я, и вдруг сама испугалась своей догадки. — Ты… была с ним?              Лера резко фыркнула, передавая мне зажигалку:              — Нет, Боже упаси, нет, — махнула рукой. — Не я. Моя подруга Наташка.              Я подняла брови, сердце ухнуло вниз.              — Он её тоже?..              — Ну… — протянула она, выдыхая дым. — Там всё было вроде как обоюдно, но суть не в этом. Она залетела от него.              У меня рот сам открылся — пришлось прикрыть его ладонью.              — Охренеть, — только и выдавила я.              Зажгла сигарету, а Лера продолжила, смотря куда-то мимо меня:              — Это было года три-четыре назад. Миронов с Никитосом тогда у Жиги на автомойке работали. А я вечно туда бегала — то шланг у них отнимала, то музыку ставила, — криво улыбнулась. — Натаху с собой таскала. Она старше меня на три года. Вот однажды мы там тусили, и Жига приехал с проверкой. Мы думали, что он нас нахер выгонит — ну малолетки же. А ему, видимо, похуй было. На меня он вообще не посмотрел, а вот на Наташку — да. У неё тогда сиськи чуть ли не из лифчика вываливалась.              Я невольно поёжилась, выдохнув дым.              — Они ещё не успели переспать, — продолжила Лера, — а она уже мне рассказывала, как по пьяни отсосала ему прямо на автомойке ночью, — закатила глаза. — В общем, заливала, что влюбилась. А я сидела и охреневала. Ну ладно, думаю, счастлива — супер. Только мы обе не понимали, куда это катится.              Резко и нервно затянулась.              — В итоге через пару недель он её бросил. А спустя месяц она узнала, что беременна.              — Пиздец… — прошептала я. — Она сказала ему?              — Ага, — скривилась. — Он ей кинул деньги на аборт прямо в лицо. Она разревелась — хотела оставить ребёнка. Испугалась.              — Серьёзно?..              — Серьёзно. Родители всё узнали. Хотели заявление на него писать — типа «он её изнасиловал» — не потому что переживали за дочь, а чтобы срубить с него бабла. А Натаха орала, что хочет, чтобы он женился. Вообще башню снесло.              Меня будто стукнули сковородкой по голове. Я распахнула глаза и так сильно затянулась сигаретой, что у меня щёки свело. Стояла, курила и смотрела в пустоту, как будто только что поняла, что этот мир — одна большая помойка.              — В итоге они «договорились»: он якобы будет помогать деньгами, — продолжила Степанова. — Родители успокоились. Но он даже не приехал на сына посмотреть. А потом, спустя какое-то время, прикинь, потребовал сделать тест на отцовство.              Я аж подавилась дымом и, откашлявшись, еле выдавила:              — Да ладно?              — Ага. Он говорил, что Наташка шмара и ребёнок не его. Ну, всё равно согласилась — ей-то что терять, она прекрасно знала, что это его ребёнок. А Жига тогда знатно прихуел, когда всё подтвердилось, — пнула какой-то камешек на дороге. — Но толку от этого всё равно не было. Отправлял деньги первое время, а потом просто перестал.              Она медленно выдохнула дым в сторону, выпуская злость вместе с ним.              — А она уже второй год, считай, одна пацана растит. Живёт у бабушки. Родители её выгнали. Типа «сама виновата, иди нахуй». Вот и вся любовь, — Лера подняла большой палец вверх, криво усмехнувшись.              Внутри всё сжалось.              — У меня просто… нет слов, — еле выдавила я. — Это какой-то кошмар. А вы сейчас общаетесь?              — Уже нет, — она качнула головой. — Мамка моя её терпеть не могла, типа плохо на меня влияла. А потом Натаха сама отдалилась. Но когда я с ней переписывалась в последний раз — она, прикинь, говорила, что счастлива и не жалеет. Что сын — лучшее, что с ней произошло. Хоть и от морального уёбка.              Я медленно кивнула:              — Жесть. Но… она хоть как-то справляется.              Она пожала плечами и замолчала, глядя куда-то в сторону, словно прокручивая всю историю заново у себя в голове. Потом сказала — уже тише, почти ровно:              — Вот поэтому, когда я увидела, как ты стоишь с Жигой и он тебя прижал… меня, блять, перекосило. Я сразу же подлетела.              Я с благодарностью посмотрела на неё, а Лера бросила окурок в урну.              — Слушай, Оль… — закусила губу. — Я не хочу задавать этот вопрос. Но мне нужно знать, — она сделала паузу. — У тебя же… не было ничего такого?              Я медленно вдохнула и почувствовала, как что-то в груди сжимается болью, знакомой до тошноты.              — Нет, — сказала я, выкидывая сигарету чуть дрожащей рукой. — Он… не кончил в меня.              Она нахмурилась.              — Ну… типа в руку? Или куда-нибудь рядом? — осторожно уточнила.              Я покачала головой. Слова застревали, но я вытолкнула их, потому что не сказать правду было бы предательством — и себя, и её.              — Нет, — сглотнула. — У нас был… — голос сорвался и я почти прошептала: — анал.              Лера выдохнула так, будто её ударили под рёбра. Закрыла глаза, медленно провела ладонью по лицу.              — Твою мать, Оль… — прошептала. — Твою же, сука, мать.              В её голосе не было жалости — только голая ярость.              — Урод… — глухо добавила она.              Я кивнула, чувствуя, как внутри снова поднимается тошнотворная волна воспоминаний, и спросила, чтобы хотя бы немного сменить тему:              — А Миронов… он в курсе про Наташу? Он же говорил мне прошлым летом, что они с Жигловым типа друзья.              Степанова отвела взгляд, пожала плечами.              — Частично в курсе. Я пыталась ему рассказать, но он мне вкатил охуенный комментарий уровня «а что она хотела?».              Я закатила глаза. Ну да. Миронов умел ляпнуть что-то сексистское, но обычно пытался сдерживать себя рядом со мной.              — Идиот, — буркнула я.              — Ага, ещё какой. Он и Никита всегда пытались брататься с Жигой, даже когда перестали на него работать. Но тому-то похуй было, — посмотрела на меня в упор. — Поэтому, если честно, я в ахуе, как сильно ты его поменяла. Саня бы никогда против Жиги не попёр. А тут…              — Что? — выдохнула я.              Она хмыкнула, поправляя воротник пиджака:              — Он втрескался в тебя по уши.              На секунду я даже забыла вдохнуть. Лера уже не в первый раз это говорила, да и я сама прекрасно всё понимала… но всё равно внутри было странное смешение тепла и растерянности.              Наши с Мироновым отношения оставались чем-то… неопределённым. Слегка запутанным. Без поцелуев, без признаний, без настоящей близости. Но при этом — невероятно тёплым, наверное, как у лучших друзей, только на каком-то другом уровне. И при всём этом назвать нас парой точно было невозможно.              Ответить Лере я не успела: дверь бара скрипнула, и на улицу вышел Макс. Он оглядел нас, облегчённо выдохнул, но по плечам было видно — напряжение никуда не делось.              — Вот вы где, — сказал он. — Я уже думал, вы свалили. Глеб даже волноваться начал… Типа: «Если они обе ревут, я туда не пойду. Я морально не готов».              Он пытался шутить, но голос звучал осторожно. Макс явно понял, что разговор у нас был серьёзный, и это его немного напугало.              — Всё нормально, — отрезала Степанова.              Он посмотрел на неё внимательнее, словно ждал, разрешат ли ему подойти ближе.              — Лер… ты в порядке?              Она фыркнула и устало улыбнулась:              — Я всегда либо в порядке, либо очень красиво делаю вид. Сейчас — второе.              Он тихо выдохнул и просто встал рядом, не касаясь.              А я вдруг заметила, что мне стало чуть легче. Острая тяжесть разговора ушла в сторону, перестав давить на грудь. И я даже обрадовалась, что Макс вмешался.              Заглянула в бар. Саша с Глебом сидели у стойки — ругались и смеялись одновременно, размахивали руками, что-то горячо доказывали друг другу. Из-за общего шума ничего было не разобрать, но я смотрела только на Миронова — грубого, резкого, язвительного… и при этом — такого заботливого. И невозможно странно, что таким он бывал только со мной.              Лера лёгким толчком плеча вывела меня из мыслей:              — Ну что… обратно?              — Пошли, — кивнул Макс. — А то бармен сейчас выгонит этих двоих к чёртовой матери.              Мы фыркнули — и втроём вернулись внутрь. Туда, где тусклый свет цеплялся за стены, где гудели голоса, где жизнь шумела и продолжалась. Потому что этот дурацкий мир всё ещё стоял на месте. А мы — всё ещё были его частью.