Глава 44

      Двадцать шестого мая был Последний звонок, про который даже вспоминать не хочется. Настолько уныло, пафосно и якобы трогательно, что у меня мозг перешёл в режим энергосбережения.              Актовый зал утопал в бесконечных шарах, свисающих с потолка и красного занавеса. Все были в белых рубашечках и чёрных юбках или брюках. Пара девчонок вообще решила нарядиться в советские фартуки и напялить банты, как будто их телепортировало из 1975-го.              Я, разумеется, не выпендривалась. Отстрелялась в паре номеров, изображая примерную ученицу. Эти номера мы репетировали после уроков целый месяц. Текста было мало, так что я спокойно выступила со своим, лишь бы классная, Маша и Таня от меня отстали.              В финале мы спели слезливую песенку про школу, стоя с ленточками, тянущимися к рукам классных руководительниц двух выпускных классов. На сцене это образовывало какой-то полукруг, типа «священной связи». В последнем припеве учительницы отпускали ленточки со слезами в глазах — мол, отпускают нас в свободный полёт. Со стороны, наверное, выглядело душещипательно.              Мне же надоело вздыхать, особенно стоя рядом с Мироновым, который выглядел так, будто держался на последнем нерве, терпя этот школьный спектакль до победного.              Но ладно, пережили. Последний звонок закончился, и мы всем классом потекли из школы, бродя с красными лентами «Выпускник», напечатанным кривым шрифтом. Все были счастливы, что можно будет больше не ходить в школу — разве что забежать за аттестатами в июне.              Мы дошли до набережной и сидели там с бутылками пива до полуночи. Часов в десять по Волге проплыл красивый теплоход, весь в огнях, откуда неслось громкое веселье. Видимо, какая-то другая школа Последний звонок праздновала с размахом. Не то что мы — бедные несчастные выпускники с дешёвым пивом на парапете набережной.              Потом Саша, как всегда, проводил меня домой. Я трещала о том, что панически боюсь экзаменов и что с завтрашнего дня начну готовиться… ну, как готовиться — писать шпаргалки. Миронов закатил глаза так выразительно, что даже не пришлось вслух говорить «ты паникёрша и зануда». Дал финальную сигарету, мы покурили, я поскулила, он поворчал, и я пошла домой.              В целом — Последний звонок уверенные минус десять по шкале унылости.              На следующий день я действительно начала писать примерно тысячу шпор ко всем экзаменам, потому что папа отказался покупать мне принтер, а мама, которая обычно печатала мне всё на работе, как назло ушла в отпуск. Так что пришлось писать всё от руки. Пальцы отваливались, но оно того стоило — шпоры реально спасали в трудные моменты.              На русском всё прошло почти спокойно. Тема сочинения — «Песни делает время» из заметок Юрия Визбора. Мне даже показалось, что не повезло. В пример привела стихотворение Симонова «Жди меня, и я вернусь». Шпаргалки почти не понадобились — только одна с этим дурацким определением слова «парцелляция». В остальном — удивительно, но я вышла с экзамена победительницей.              А вот шестого июня был ад — профильная математика.              Родители решили, что я должна поступить в Нижегородский государственный университет имени Лобачевского на менеджмент. А для этого — только профильная математика.              Если честно, я бы лучше пошла на журналистику или в психологию. Но желания спорить у меня не было, и родители, как обычно, продавили своё. Мол, отучишься, пойдёшь на практику к папе в фирму — всё схвачено, проблем не будет.              «Ну ладно, — пожала плечами, — Родители же хотят как лучше. Наверное».              В восемнадцать мне правда было сложно понять, чего я хочу, кем хочу стать. Мне просто нравилось писать, рисовать, танцевать перед зеркалом, гулять с Сашей. И всё. Будущее не пугало — оно казалось каким-то туманным, далёким, нерешаемым. И я просто доверилась родителям.              Папа мечтал, что я когда-нибудь стану его бухгалтером или менеджером. Потом он подберёт мне подходящего жениха — из приличной семьи, конечно. Брак по расчёту. И всё, заживём, как «белые люди». А мне было уже плевать. Особо протестовать я не умела — просто плыла по течению. А родители это течение всегда направляли.              Но после экзамена по математике у меня случился нервный срыв.              Я так сильно переволновалась, что уже за несколько дней до экзамена начинались истерики. А на самом экзамене я не была уверена ни в одном задании. Сидела все четыре часа, цепляясь за надежду, что что-то из сложных задач всё-таки решу. Но нет. Они были дико трудные. Совсем не те, что мы решали на подготовке. Словно Министерство образования решило нас подставить — и варианты ЕГЭ оказались в сто раз сложнее всего, что мы проходили.              Я никогда не чувствовала себя настолько тупой. Надежда умерла сразу, как только я увидела свой вариант. Подумала: «Ну всё. Теперь точно никуда не поступлю. Ни на бюджет, ни даже на платное».              Хотя я всё равно почему-то надеялась, что поступлю. Просто чтобы доказать папе, что я не тупая, что могу. Но он, казалось, был прав — моих знаний не хватало. Даже для платного.              Когда вышла из школы, где мы писали математику, и увидела Сашу, мирно курящего во дворе… я не выдержала. Подошла — и просто разрыдалась у него на плече. Миронов сначала растерялся, даже не успел выкинуть сигарету — замер, когда я прижалась к нему лбом и начала рыдать, громко всхлипывая. Он был в шоке. Почти физически чувствовалось, как он напрягся: плечи задеревенели, рука с сигаретой застыла в воздухе. Он просто стоял, ошарашенный, с выражением: «Твою мать…»              А потом — потушил сигарету о перила и медленно, почти сдавленно выдохнул. Аккуратно, обеими руками обнял. Пальцы скользнули по моей спине, остановились на лопатках.              — Да ты чего… Оль… — хрипло пробормотал. — Всё уже.              Я только сильнее вжалась в него — уткнулась носом в его белую рубашку, оставляя на ней разводы от чёрной туши, и продолжала всхлипывать, чувствуя, как трясутся руки.              — Я… я ни хрена не решила, — выдавила сквозь слёзы. — Я вообще тупая. Зачем мне всё это? Я не смогу… Я не поступлю. Папа меня просто прибьёт.              Он крепче прижал.              — Слушай, да ты вообще не обязана быть каким-то ёбаным гением по матану. Все эти цифры, баллы, вузы — херня. А твой батя пусть вообще идёт… — он запнулся, будто хотел ляпнуть что-то гораздо грубее, но в последний момент смягчил, — лесом.              Я всхлипнула, а он фыркнул:              — А вообще, я уже почти привык — ты паникуешь, я слушаю. Всё. Дальше ты просто прёшь, как танк.              Я едва слышно рассмеялась.              — Танк, — пробормотала. — Охрененный образ, Саш.              Он чуть кивнул, сдвинул подбородок к моей макушке:              — Ты — Т-34, Оль. Легенда, мать её.              Я фыркнула от этой нелепой, несуразной фразы и продолжала обнимать его, в окружении других выпускников и учителей. Кто-то радовался, кто-то кричал в телефон, кто-то шёл мимо. А я стояла, прижимаясь к Саше, и пыталась снова хоть немного поверить в себя. А он просто держал, как всегда.              

***

             Последним остался экзамен по обществознанию. После провала на профильной математике мы ждали худшего — ещё одной подставы. Но всё оказалось не так страшно. Даже наоборот. Я всерьёз завизжала в туалете от радости, когда выудила из лифчика шпору именно с той темой, которая и попалась. После экзамена вышла почти счастливая — написала всё, кроме двадцать третьего вопроса.              «Ну и ладно. Главное, что справилась с эссе».              И всё. Я, наконец, смогла выдохнуть. Как будто волна расслабления прокатилась по всему телу.              С этого момента началась усиленная подготовка к выпускному. Искала мастера по ногтям, макияжу, причёске. До этого ни разу не ходила ни на маникюр, ни к визажисту — казалось, это не про меня. Но ради выпускного стоило постараться. Платье мы с мамой всё-таки купили — яркое, золотое, с открытыми плечами. Хотелось почувствовать себя принцессой или — солнцем. Хоть бы внешне создать иллюзию, что я всё ещё та же — весёлая, улыбчивая, как когда-то до десятого класса. А внутри — всё было совсем не так. Мысли о баллах снова и снова кидали в дрожь.              Пятнадцатого июля я узнала: по русскому — шестьдесят шесть баллов. И как-то совсем приуныла. Почувствовала себя безграмотной дурой. Надеялась на большее. Таня вообще сдала на девяносто восемь — для меня это было что-то из параллельной реальности. Даже не верилось, что она настолько грамотная.              Девчонки предложили погулять — просто отметить конец экзаменов и пережить тридцатиградусную жару. Мы все трое — я, Маша и Таня — были без парней, и Танька предложила купить самим себе цветы. Просто так, чтобы порадовать друг друга.              — Раз уж у нас нет тех, кто мог бы нас побаловать, сделаем это сами, — сказала она.              — Почему бы и нет, — усмехнулась я.              Мы полдня гуляли по городу, фотографировались на набережной с цветами, окунали ноги в ледяную Волгу. Вечером, уже дома, я выложила пару снимков в соцсеть. И почти сразу получила сообщение от Миронова.                     Александр [23:19]       Кто цветы подогнал?                     Я фыркнула и подумала: «Ревнует?». Даже стало немного приятно. Захотелось его слегка поддеть. И я тут же ответила:                     Ольга [23:20]       Не ты                     Но Миронов, кажется, обиделся…                     Александр [23:22]       Ну и заебись                     И чтобы не зацикливаться на этом, решила сменить тему.                     Ольга [23:23]       Ты проверил свои баллы по русскому?                     Александр [23:26]       Нахрен надо       Пусть висят                     Ольга [23:26]       Ты придурок                     Александр [23:27]       Зато красивый                     Я громко расхохоталась — на всю комнату. Миронов никогда не был красавцем, но, похоже, мои комплименты насчёт его вида в костюме запомнил. И теперь использовал это против меня же.              Позже я всё-таки уговорила Сашу глянуть на свои баллы. Ну и, конечно, ничего впечатляющего там не было — 45. Ему, впрочем, было вообще всё равно. Не переживал ни капли. Даже я за него волновалась больше, чем он сам.              А вечером двадцатого июня выложили результаты по профильной математике. Я просто не могла поверить своим глазам. Руки задрожали. Я тут же нащелкала Саше сообщение.                     Ольга [19:40]       68!!!       АААААА       Я В ШОКЕ       ЭТО НЕ МОИ БАЛЛЫ       НЕ ВЕРЮ                     Александр [19:42]       Нихера себе       Гений                     Ольга [19:42]       Я ХЗ КАК       Я ДУМАЛА БУДЕТ 20 БАЛЛОВ       ААААА                     Ольга [19:43]       Я реально в шоке       Я даже задачу в 18 вопросе не доделала!!!                     Александр [19:44]       Значит, башка у тебя умная       Даже когда ты думаешь, что она дубовая                     Двадцать второго июня пришли результаты по обществознанию — 68. Снова. Будто это моё счастливое (или не очень) число. Но больше всего меня поразило то, что за эссе я получила максимально возможные баллы. Вот тут я уже по-настоящему собой гордилась. Где-то внутри зажглась маленькая надежда: «А вдруг всё-таки получится поступить на бюджет?» Но до этого было ещё далеко.              Впереди был выпускной — двадцать шестого июня. Кажется, самый тоскливый выпускной, какой только можно представить. Хотя всё-таки повеселее, чем Последний звонок.              Все, конечно, рассчитывали как следует напиться, но не тут-то было. Из-за того что нескольким моим одноклассникам ещё не исполнилось восемнадцать, алкоголь на празднике запретили. Даже для родителей. Просто абсурдная несправедливость.              Впрочем, парочка ребят всё же решила протащить несколько бутылочек с газировкой и чем-то покрепче. Мы с Мироновым решили не участвовать в этом. Договорились, что после выпускного поедем к нему домой — выпьем на его бывшей трэп-хате.              Но даже конспирация моих одноклассников не спасла — на входе в ресторан нас обыскивали, как каких-то преступников. Проверяли сумки, как будто мы террористы или малолетние алкоголики, хотя большинство уже были совершеннолетними. Это было дико. Даже моя мама, которая зачем-то решила пойти со мной, была в шоке. Я пыталась её отговорить, но она настаивала — хотела «поддержать дочь в важный день». Весь вечер ей было не по себе: других родителей она почти не знала, общаться особо не с кем, так что она просто бегала за мной с фотоаппаратом. А это только усиливало мою внутреннюю неловкость.              Тем более, что с макияжем всё вышло как-то совсем не так. Визажист умудрилась сделать из меня чуть ли не тётю лет сорока. Почему-то решила, что зелёные тени «идеально подчеркнут мои глаза» и будут «офигенно контрастировать с золотым платьем». Ага, конечно. Потом я стояла перед зеркалом и еле сдерживала слёзы.              Единственное, что спасало ситуацию — причёска. Волосы, с длинными завитыми прядями, свободно спадали вниз. У макушки заплели тонкую косу, аккуратно вплетая её в общий объём, так что она выглядела не как «коса ради галочки», а как часть сложной, воздушной композиции. Пара прядей специально оставили у лица, и они красиво обрамляли скулы, делая меня почти нежной.              А вот Саша… он был настолько красив в своём чёрном костюме в этот вечер, что мне всё время хотелось быть ближе — прижиматься, обнимать, едва касаться коленкой под столом. Мы хихикали над тупыми шутками ведущего, подшучивали над учителями и одноклассниками, пили сок, ели салаты и периодически выходили покурить. Я постоянно ловила на себе его взгляд. Может, он просто не привык видеть меня такой нарядной, а может, было что-то ещё.              И когда уже ближе к полуночи мы в очередной раз вышли покурить, я не выдержала:              — Не пялься на меня, — затянулась и отвела взгляд. Щёки предательски залились румянцем. — Я выгляжу как бабка с этим мейком.              Саша отозвался с ухмылкой:              — Бабка, ага. Ну, разве что из тех, на которых смотришь и думаешь: «Ебать, хочу так же в шестьдесят».              Опёрся плечом о стену, глянул на меня сбоку, с тем своим полувзглядом-полуухмылкой, от которого хотелось либо ударить его, либо обнять.              — Ты охуенно выглядишь. Даже с этими зелёными тенями. Даже с этой ебаной золотой шторой вместо платья.              Я фыркнула, но сердце сжалось.              — Прекрати.              А он всё равно неотрывно смотрел.              — Я серьёзно, — сказал уже тише.              Сигарета чуть дрогнула в моих пальцах. Хотелось что-то ответить — что-то простое, колкое, как обычно, но ничего не приходило. Я просто выдохнула дым и посмотрела в темноту, на реку.              Через секунду за нами хлопнула стеклянная дверь, и мы обернулись. На улицу вышла мама — с телефоном в руках, уже вызывая такси.              — Я поеду, — сказала она, устало улыбаясь. — Мои функции фотокорреспондента исчерпаны.              — Мам… — выдохнула я, и она посмотрела чуть мягче.              — Всё хорошо, Оленька. Просто я вам уже не нужна. Веселитесь. Саша, — кивнула в его сторону, — ты проводи её потом, ладно?              — Конечно, — кивнул он.              — И… — мама прищурилась с лёгкой улыбкой, — под окнами не курите. Не хватало ещё выговора от вашей учительницы в последний день.              Я усмехнулась, а Саша коротко хмыкнул, убирая сигарету за спину.              — Спокойной ночи, — бросила она, и уже через минуту села в такси.              Мы остались вдвоём, докуривая. А потом вернулись в ресторан. Зал переливался огнями, столы ломились от остывшей еды, на сцене уже выступал какой-то танцевальный дуэт, а ведущий с микрофоном наперевес ходил между рядами, выискивая тех, кто не хлопает.              Конкурсы были один тупее другого. Мы с Таней, конечно, поржали, особенно когда кого-то из наших вытащили на сцену и заставили петь «Катюшу» в стиле рэп. Я почти подавилась соком. Потом включился саксофонист и все такие: «Ооо, джаз!», «Круто!» — а мне только хотелось куда-нибудь спрятаться от этой роскоши и пошлости. Но мама уже уехала, и можно было просто доживать вечер как хотела душа.              Я танцевала с Таней без остановки. Платье крутилось во все стороны, локоны лезли в глаза, каблуки предательски скользили, но я всё равно смеялась, крутилась, прыгала. Хотелось выдохнуть последний день этой дурацкой школы.              Саша, как и ожидалось, не танцевал. Сидел за нашим столом, уныло тыкал в телефон, перекидывался парой слов с Яриком, вяло отвечал на подколки девчонок.              Иногда я ловила его взгляд на себе. В такие моменты будто всё вокруг — музыка, смех, свет — растворялось. Миронов пристально смотрел на моё золотое платье, на вьющиеся волосы, на ноги в капронках, на открытые плечи. Отводил взгляд только, когда замечал, что и я смотрю ему прямо в глаза. Сразу делал вид, что ему плевать, утыкался в телефон или снова слушал пацанов.              Я тихо усмехалась, но внутри становилось щемяще грустно: «Скорее всего, это последний нормальный день, когда мы вот так — вместе. Жизнь всё равно раскидает всех по углам. Как бы ни клялись, как бы ни обещали, что "мы навсегда" — время всегда показывает средний палец и съедает связи, которые держатся годами».              И тут вдруг — медлячок. Услышала первые аккорды, и сердце сразу сжалось. Баста — «Выпускной». Эта песня была, как будто про меня.              Таня рассмеялась, ныряя в объятия Ярика, а я стояла на краю танцпола. Щёки полыхнули.              «Ну и плевать».              Глубоко вдохнула, выпрямилась, подошла к столику и остановилась напротив него. Саша поднял глаза, а я улыбнулась.              — Господин Миронов, можно заставить вас потанцевать со мной хотя бы раз в жизни?              Он фыркнул, отложив телефон:              — Ты уверена, что хочешь, чтоб я тебе ногу расплющил?              — Миронов, встань, — твёрже сказала я.              — Ну пошли, раз тебе так надо, — он усмехнулся, встал, отряхнул пиджак, будто у него там была вековая пыль.              Я закатила глаза:              — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что рад.              — Ещё чего, — фыркнул он. — Радовать будешь, если после танца со мной ходить сможешь, — подал мне руку и я с усмешкой взяла её.              Мы прошли на середину танцпола под «Выпускной». Я положила руки ему на плечи, он — на мою талию. Стояли, окружённые мягким светом и чужими спинами. Всё было слишком громким и одновременно слишком тихим. Казалось, что слышно, как я дышу. Как он дышит. Как трещит ткань моего платья, когда я сдвигаюсь ближе.              Саша не смотрел мне в глаза. Его взгляд скользил по потолку, по чьей-то спине, по моим волосам, но только не в глаза. Держал меня очень аккуратно, почти как хрустальную. Его ладони лежали на моей талии, но не сжимали — просто… присутствовали.              — Я танцую как пень, — сухо бросил он.              — Ну ты не наступаешь мне на ноги, — хмыкнула я.              Его уголок губ коротко дернулся:              — Я просто стараюсь не угробить тебя.              Я положила голову ему на плечо и улыбнулась в пиджак. Пальцы Саши на талии чуть крепче сжали ткань моего платья, и мне вдруг так захотелось, чтобы этот танец никогда не заканчивался.              Но когда Баста смолк, на весь зал вдруг ударили аккорды «Руки Вверх». Все завопили, ведущий что-то выкрикнул в микрофон. Секунда — и весь танцпол уже ходил ходуном.              Я рассмеялась и отпустила Сашу. Он только коротко кивнул, словно я сняла с него тяжесть. Шагнул в сторону, ушёл вглубь зала, к столам, снова схватил свой стакан с соком и сделал вид, что вообще ни в чём не участвовал.              А я нырнула в гущу танцующих. Прыгала, вертелась, кричала припев вместе с Таней. Танцы сменяли друг друга, песни скакали через эпохи. Кто-то из родителей тихо сбежал, кто-то — наоборот, неожиданно начал зажигать так, что все аплодировали. Все казались счастливыми. Даже те, кто друг друга на дух не переносил, сейчас обнимались, делали селфи, визжали в камеру «ВЫПУСК 2016!».              Праздник растянулся до трёх ночи. Музыка всё ещё играла, но ребята уже сидели уставшие, кто где — словно таяли на стульях. И тут ведущий громко хлопнул в ладоши:              — Выпускники, выходим на улицу! Все-все!              Одноклассники с классной руководительницей, остатками родителей и полусонными лицами вывалился наружу. Воздух был свежий, чуть холодноватый. А ведущий тем временем вышел следом — с огромной охапкой разноцветных воздушных шаров.              — Давайте, — сказал он, раздавая по одному, — загадывайте желание и отпускайте.              Ребята засуетились. Таня с Яриком пытались держаться, изображали бодрое веселье, но по их лицам было видно — им обоим уже хочется в кроватку. Даже самые стойкие еле стояли на ногах: встреча рассвета оказалась тем ещё испытанием.              Но всё равно — мы смеялись, жались друг к другу, и когда последние шарики оказались в руках, все разом отпустили их. Они взлетели кучей, дрожащей стаей, и постепенно растворялись в предрассветном небе, которое прямо на глазах меняло цвет.              Вдалеке, над Волгой, из-за тёмной полосы леса поднималось большое оранжевое солнце, будто выкатилось на край горизонта и раскрасило всё вокруг в огненно-розовые и медовые оттенки. Небо дрожало от света, переливалось, словно его кто-то заливал расплавленным золотом.              Я смотрела на свой шар, улетающий всё выше, и вдруг поймала себя на странной, тихой мысли: «Ничего больше не хочу загадывать. Пусть всё будет так, как будет».              Мы с Сашей встретились взглядами. Он зевал, прикрывая рот кулаком.              — Мы к тебе поедем? — спросила я. — А то я тоже уже вырубаюсь… хотя думала, что ещё потусим.              — Можем поехать просто поспать, — сказал он, пожав плечами.              Я хмыкнула.              — Давай. Но сначала хоть чуть-чуть пройдёмся по набережной. Хочу подольше посмотреть на рассвет.              Саша коротко кивнул, не споря. Мы отошли подальше от всех: одноклассники возвращались ко входу в ресторан, кто-то вызывал такси, кто-то обсуждал, куда ехать «продолжать», кто-то ворчал на убитые ноги после танцев.              А мы пошли вдоль набережной. Птицы уже начинали петь, и Волга под солнцем стала гладкой, мягко-оранжевой, словно кто-то растёр по воде акварель. Она дышала широкой спокойной полосой, отражая небо.              Саша сбоку посмотрел на меня и спросил:              — Не холодно?              Только после его слов я поняла, что и правда чувствую, как кожа на голых плечах покрылась мурашками от лёгкого утреннего ветра.              — Немного… — призналась я. — Но домой ехать пока не хочу.              И Миронов вдруг, без единого слова, просто снял свой чёрный пиджак, оставаясь в белой рубашке, и аккуратно накинул его мне на плечи. Я неловко хмыкнула:              — Спасибо…              Могла бы уколоть его фразой про «заботливого рыцаря», а он — сто процентов — отпустил бы своё фирменное «не хочу потом слушать, как ты сопли гоняешь» или что-то ещё более грубое. Но, кажется, сил на взаимные подколки у нас обоих уже не осталось.              Спокойным шагом мы двинулись дальше пока не дошли до лавочки, знакомой до каждой щёлки в деревянных планках. На ней мы просидели всю осень, переваривая летний хаос и свои собственные бури.              Сели и Саша достал сигареты. Протянул мне одну, чиркнул зажигалкой. Я затянулась и медленно выдохнула, как будто хотела выдохнуть сразу всё — всю боль, всю радость, всё, что пережила, крутила внутри себя.              Я думала о том, как два года назад впервые пришла в чужую школу — потерянная, взволнованная и со слишком большими надеждами. Думала о Серёже. Как мечтала, что он приедет и будет танцевать со мной медляк на выпускном. Представляла, как буду стоять в его объятиях, как он скажет, что любит. Как всё будет, как в кино.              Но всё пошло не так.              Я вспомнила прошлый июль, когда меня будто выключило из жизни. Как после той вечеринки в доме у озера я смотрела в потолок, не чувствуя ничего. Как кричала в подушку. Как стояла на краю крыши и всерьёз хотела, чтобы всё закончилось. Вспомнила, как Саша тогда держал меня и не отпускал.              Он был рядом всегда. Каждый день. Каждый вечер. На каждом уроке и перемене, на каждой скамейке, в каждой сигарете, в каждом взгляде. И сейчас — рядом.              Я медленно потушила сигарету об урну и положила голову на плечо Саши.              — Слушай… — начала я, не глядя на него. — Я, наверное, миллион раз уже говорила тебе спасибо. Но… всё равно хочу сказать ещё.              Сжала колени руками, чтобы не дрожать.              — Спасибо, что ты был все эти два года со мной.              Он молча выкинул сигарету в урну, даже не дёрнувшись, чтобы не побеспокоить меня. А я выдохнула:              — Я правда не знаю, что будет дальше. Куда нас жизнь понесёт. Может, разбросает вообще. Может, мы поругаемся. Может, всё развалится. Я не знаю, — прижалась чуть крепче к его плечу. — Но я очень хочу, чтобы ты оставался в моей жизни хотя бы ещё чуть-чуть.              Щёки горели, сердце колотилось, а Саша не говорил ни слова. Только дыхание у него стало тяжелее и глубже, как у меня.              И я просто не выдержала — повернулась и крепко обняла его за шею. Он затаил дыхание, а потом — обнял в ответ, так, как только он умел, как будто защищал от целого мира.              Я отстранилась самую малость. Наши лица оказались совсем близко — горячие щёки коснулись. Чувствовала, что он смотрит на меня.              И тут он совсем чуть-чуть потянулся. Увидела, как дрогнули его губы.              «Ну почти… Почти… Ещё пару сантиметров».              Но он остановился — просто прижался ко мне лбом. И мы сидели так — лоб ко лбу, тяжело дыша.              Я прикрыла глаза и горько усмехнулась сквозь дрожь.              — Ну ты и тормоз, Миронов, — выдохнула. — Поцелуй меня уже.              Он ничего не сказал — только чуть наклонил голову и прижался губами к моим. Кончики его пальцев легли на мою щёку. У него еле заметно дрожала рука, будто он сдерживал себя слишком долго. С каждым вдохом грудь у него поднималась чуть резче, с каждым выдохом губы раскрывались чуть шире.              А я медленно гладила его по бритому затылку. Ногти касались коротких волос, и от этого он чуть вздрагивал, словно это было самое нежное, что ему случалось чувствовать за последние годы.              Саша потянулся ближе, буквально на полсантиметра. И я знала: если не двинусь первой — он так и застынет, не решившись. Я приоткрыла рот и сама углубила поцелуй, кончиком языка коснувшись его нижней губы, а потом — и его языка.              Он коротко и сдавленно выдохнул прямо мне в губы, но не набросился. Не целовал грубо, не впивался, не рвал. Саша целовал так, словно изнутри его что-то держало: сила, копившаяся столько времени и боявшаяся выплеснуться вся сразу. Каждое его движение чувствовалось через дрожь, через горячее дыхание, через лёгкий стон где-то у него в горле, который он пытался задавить.              Я ощущала тонкую влагу на своих губах. А сердце… оно не прыгало, не долбилось. Оно, наоборот, впервые за долгое время успокоилось.              Когда мы остановились, наши горячие, влажные от дыхания носы всё ещё соприкасались. Мы дышали сбито, в унисон, как один организм, сшитый из двух разных людей. Саша мягко касался меня пальцами по скуле, щеке, линии челюсти. А потом — хрипло прошептал:              — Я думал… что ты хочешь, чтобы мы остались просто друзьями.              Грудь сдавило резко, почти болезненно, будто внутри всё разом сжалось в маленький тугой ком. Потому что да, я долго думала, что так и надо — что дружба безопаснее. Что если мы останемся друзьями, у меня будет шанс не потерять его, но теперь… любое моё слово было уже необратимым. Я уже попросила его о поцелуе — шаг, который нельзя отмотать назад. Но если бы я в эту секунду сказала, что «это ничего не значит», что «я запуталась», что «сорвалась»… я бы предала саму себя.              Мелькнула трусливая мысль: «А если предложить ему другой формат? Или что-то лёгкое… поцелуи по дружбе? Секс без обязательств?» Бывают же люди, которые так живут — вроде и не пара, но всё как у пары. Только без слов любви, без выражения чувств, без чего-то настоящего. Но это было бы ложью. И Сашу бы я обманула. И себя — тоже.              А ещё я знала: «Если мы останемся "просто друзьями", он растворится во времени так же, как все растворялись до него». И этого я боялась сильнее всего — остаться снова в пустоте.              Криво улыбнулась и провела пальцами по его шее — там, где ярко бился пульс.              — Может, я больше не хочу, чтобы ты был просто другом?              Дыхание Саши дрогнуло. Он смотрел так, словно ждал, что через секунду я рассмеюсь и скажу, что это розыгрыш, ошибка. Что выдерну себя из его рук и уйду. А я ведь могла. Но уже не хотела.              — Серьёзно?.. — тихо выдохнул он.              — Серьёзно, — кивнула я.              Его пальцы на моей талии сжались. Глаза нервно и голодно бегали по моему лицу, будто он пытался собрать в себе всё мужество мира, чтобы наконец выговорить то, что так долго держал внутри. И я буквально чувствовала кожей, как в нём поднимается эта лавина: нежность, которая его пугала, сила, которую он боялся выпустить, желание, которое он сдерживал, страх, что я уйду.              — Оль… я люблю тебя. Кажется, с самого, блять, первого дня, как ты в класс ввалилась — такая вся важная, будто тебе похер… а глаза выдали, — осторожно провёл пальцами по моей щеке. — Я не знаю, что ты со мной сделала, но у меня конкретно поехала крыша.              Я неловко хмыкнула, но отвести взгляд от его растерянных, до боли честных голубых глаз не могла.              — Почему ты молчал? — шепнула.              Саша пожал плечами, опуская взгляд.              — Думал, пошлёшь. Вообще не хотел говорить. Нахер тебе такой нужен, как я…              Слова резанули, и ком подступил к горлу. Но я выдохнула:              — Нужен. Потому что я тоже тебя люблю.              Сказала — и сама испугалась силы этих слов.              Но я же правда любила его. Не так, как Серёжу — и от этого было страшнее ещё больше. Потому что вдруг поняла: любовь бывает не одна. Она бывает разной. А ещё я точно знала, что Саша мне нужен.              Он тоже замер на несколько секунд — просто не верил, что услышал это вслух. А потом медленно наклонился и снова коснулся моих губ — уже не робко, а уверенно. Как человек, который впервые в жизни понял, что может любить и быть любимым.              Я прижалась к нему ближе, захватывая пальцами его затылок. Он мягко подтянул меня к себе за талию, словно проверяя, что я действительно здесь, в его руках, и я не обманываю.              — Я ведь тебя теперь не отпущу, — хрипло сказал он почти мне в губы. — Даже если ты скажешь, что надо. Даже если решишь уйти.              Нервно и нежно сжал ткань моего платья.              — Я всё равно не отпущу, Оль. Поняла?              Я горько усмехнулась, потому что понятия не имела, к чему это приведёт, и как сильно всё может нас сломать… но всё равно кивнула. Прижалась к нему щекой.              Саша обнял меня так крепко, будто хотел впаяться в меня, стать частью — навсегда. А я сидела в его руках, в его пиджаке и думала: «Может быть, эти мои запутанные, неправильные чувства — тоже любовь?»