Уже можно

Конец июля — начало августа. Я написала сама. Это случилось в полдень, когда морось испарялась с асфальта и всё вокруг пахло морской солью и железом. «Ты ещё не передумал насчёт маяка?» Ответ пришёл быстро. «Передумал. Но ты же знаешь, я не умею отказывать.» Мы встретились у автобусной остановки. Цукишима был в обычной тёмной футболке со стершимся принтом и со всё тем же потрёпанным рюкзаком. Я — с напитком в руках, чтоб не болтать руками от волнения. — Пешком? — Пешком, — кивнул он. Дорога заняла минут тридцать. Маяк стоял чуть в стороне от главной линии берега — высокий, выцветший, как будто уставший, но всё ещё гордый. Нас никто не остановил, когда мы пробрались через заросли к обрыву. — Тут всегда тихо, — сказал он. — Даже ветер дует как-то… неслышно. — Не знала, что ветер может быть тихим. — Он просто не хочет мешать. Мы сели на край. Внизу плескались волны, а на горизонте небо будто терлось о море. Я подумала, что именно здесь можно было бы рассказать всё, не оглядываясь. Катастрофа сидел, облокотившись на колени, и смотрел вдаль. — Ты ведь не просто так показал мне все эти места, — сказала я. Он кивнул. — В каждом из них кто-то что-то оставил. Иногда — случайно, иногда — намеренно. Это… как музей жизни, если хочешь. Только без стеклянных витрин. — Ты боишься забыться? — Не совсем. Я просто боюсь не напомнить. Хочется, чтобы хоть кто-то знал, что мы были. Я долго молчала. А потом сказала: — Я ведь тогда хотела, чтобы Маюми не умирала. Хотела взять и… сделать всё, лишь бы она осталась. А она… устала. Я злилась на неё, а теперь злюсь на себя. Не знаю, можно ли было как-то по-другому. Катастрофа не сразу ответил. Он бросил вниз камешек. — Это не по-другому. Это «по-своему». Ты ведь не сдалась. Просто тебе не дали остаться. А сейчас ты… всё ещё рядом. Даже если расстояние. Я кивнула. Ком в горле стоял крепко. — Я всё думаю… может, зря я уехала? Может, нужно было остаться и бороться. — А может, именно уехав, ты осталась. Сохранилась. — Сохранилась? — Бывает, свет не всегда яркий. Бывает тусклый. Тёплый, домашний. Такой, что его почти не видно. Но он всё ещё свет. Я посмотрела на него. Цукишима был прав. Он не казался загадочным, как раньше. Просто кто-то, кто когда-то сам остался в темноте и теперь ищет, где бы поделиться фонариком. — Хочешь… прийти сегодня ко мне? — сказала я, после очередной минуты молчания. — Просто… просто поговорим. Ты мог бы рассказать… про этот дом. Кто здесь жил до нас? Мне кажется, ты знаешь. Он чуть удивился. — Ты уверена? — Уверена. Цукишима пришёл чуть позже, чем я думала. Я уже успела переодеться, собрать волосы в низкий хвост и даже поругаться с Мори, которая, завидев его с окна, прошептала отцу: — Такахаси-сан, ваша дочь привела бедствие в дом! Отец только вздохнул. — Он хотя бы не в форме тайфуна. Катастрофа стоял у калитки, прислонившись плечом к косяку. В руке — снова та самая бутылка лимонада. Похоже, он покупал их оптом. Я впустила его. Мы сняли обувь, прошли по коридору. Дома пахло морским воздухом, рисом и чем-то пряным. Отец сидел за низким столиком, с чашкой чая. Когда мы вошли, он поднял глаза и слегка кивнул. — Таскаешь Канаэ за собой, а, Цукишима, или как там тебя? — Или она тащиться за мной. — Ответил он, садясь рядом. Папа усмехнулся: — Тогда расскажи. — Он отпил чай. — Что ты знаешь о нашем доме? Или хотя бы о земле, на которой он стоит. Катастрофа огляделся. — Старые рассказы — штука ненадёжная. Но я слышал, что раньше здесь был санаторий. До войны. Потом — заброшка. Когда город расширяли, все развалили. А после — построили дома. Говорят, этот квартал называют «улицей забытого света». — Почему? — спросил отец. Акимицу посмотрел в сторону окна. — Тут якобы всегда выходили окна на закат, а теперь — все дома отвернуты. Только маяк всё ещё смотрит в ту же сторону. Как будто помнит. Я слушала, почти не дыша. Даже не из-за смысла, а из-за того, как он говорил. Спокойно. Неторопливо. Как будто выдыхал вместе со словами. — Говорят, здесь был мальчик, который всё пытался починить старое крыло маяка. Потому что верил, что свет нужен всем. Даже если его никто не замечает. — Он замолчал. — Но потом он исчез. А свет всё равно остался. Отец кивнул, будто понял. — Интересная история. Немного грустная. — Все хорошие истории — немного грустные, — сказал Цукишима. — Иначе их не запомнишь. Мы пили чай с печеньем, купленным наугад. Говорили не много, но мне было впервые по-настоящему спокойно. Отец не задавал лишних вопросов. Катастрофа не играл в таинственного. Мы просто сидели. Как будто это и было тем самым «можно», которое раньше никак не наступало. Когда он собрался уходить, я проводила его до двери. — Спасибо, что пришёл, Цукишима. — Спасибо, что позвала… — Он сказал с задержкой, словно думая, — Канаэ. Он впервые назвал меня по имени. Цукишима надел кроссовки, чуть подумал и добавил: — Маяк был хороший. Но тут — больше света. Он ушёл. А я ещё долго стояла в прихожей. И чувствовала, как что-то меняется. Может, не вокруг. А во мне.