Часть 3:Когда лето становится ближе

Тёплое утро разлилось по комнате золотистыми бликами, пробивающимися сквозь кружевные занавески. Я проснулась от странного ощущения — будто за ночь мир вокруг изменился, стал чуть более родным. В нос ударил густой аромат свежесваренного кофе, смешанный с чем-то сладковато-дрожжевым. — Проснулась, моя сибирская птаха? Голос Екатерины Яковлевны прозвучал из кухни мягко, но в то же время с той самой театральной чёткостью, которая выдавала в ней бывшую работницу театра. Я потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки после сна на новом месте, и неспешно вышла в коридор. Хозяйка квартиры стояла у плиты, её седые волосы были собраны в строгую шишку, но несколько непослушных прядей выбивались, серебрясь на солнце. Она помешивала что-то в чугунной сковороде, и я вдруг осознала, что последний раз видела, чтобы кто-то готовил так — с душой, не торопясь — только у бабушки в Забайкалье. — Садись, кофе уже настоялся, — она кивнула на стол, где дымилась глиняная турка. — А булочки ещё пять минут. Я опустилась на стул, обхватив ладонями тёплую чашку. Пальцы автоматически потянулись к цепочке на шее — привычка теребить подвеску в моменты неловкости. — Ты знаешь, — начала Екатерина Яковлевна, ставя передо мной тарелку с румяными круассанами, — я полвека в театрах отслужила. Видела, как Раневская могла одним взглядом разорвать на тряпки любого режиссёра. Как Олег Даль напивался перед выходом на сцену, потому что боялся зрителей. Как твой новый знакомый... — она сделала многозначительную паузу, — Миронов в восемнадцать лет репетировал до кровавых мозолей на губах, лишь бы мать признала его выбор. Я замерла с куском булочки на полпути ко рту. — Вы... Давно знаете Андрея ? Старуха усмехнулась, и в этот момент я впервые разглядела в её глазах не хозяйку съёмной комнаты, а ту самую Екатерину Яковлевну, о которой он рассказывал — женщину, повидавшую на своём веку столько сломанных судеб и восходящих звёзд, что, казалось, она могла читать людей как раскрытые книги. — Детка, я знаю всех, кто хоть раз переступал порог театра. И тебя теперь тоже знаю. Книжный магазин "Рассвет" Работа в книжном оказалась тем редким счастьем, которое не чувствуешь работой. Магазинчик располагался в старом особнячке с дубовыми полками, которые скрипели под пальцами, и огромным арочным окном, через которое лился солнечный свет, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Хозяин, Пётр Сергеевич, оказался бывшим библиотекарем Ленинки. Его пальцы, изуродованные артритом, всё ещё двигались с удивительной грацией, когда он перебирал корешки книг. — Мастер и Маргарита под прилавком, — шепнул он мне в первый же день. — Для особых клиентов. А то, знаешь ли, нынче не все книги одинаково полезны. Я быстро втянулась в ритм — раскладывала новые поступления, протирала пыль со старых фолиантов, иногда помогала покупателям найти нужное. Особенно любила моменты, когда в магазин заходили студенты-филологи. Их горящие глаза, споры о Достоевском и Булгакове напоминали мне, что где-то там, за стенами этого уютного царства книг, кипит та самая московская жизнь, о которой я мечтала. Но вечерами, возвращаясь в свою комнату, я ловила себя на том, что машинально прислушиваюсь к телефону. Телефон звонил нечасто. Иногда поздно вечером, когда я уже готовилась ко сну. Иногда ранним утром, заставая меня с зубной щёткой во рту. — Алина? — его голос звучал то близко, то далеко, в зависимости от того, где он находился — в гримёрке между репетициями или на съёмках в другом городе. — Ты не поверишь, что сегодня произошло... И он рассказывал. О том, как Ширвиндт устроил розыгрыш, подменив все парики в спектакле. О том, как Плучек орал три часа подряд, потому что кто-то забыл реквизит. О том, как он сам забыл текст на гастролях в Киеве и вышел из положения, начав импровизировать. Я смеялась, прижимая трубку к уху, и в эти моменты комната переставала быть просто комнатой, а Москва — чужым городом. Но потом наступала тишина. Длинная, неловкая целых 2 месяца — Мне надо...уехать на съёмки это займёт месяца 2 — начинал он. — Да, конечно, — торопливо соглашалась я. И только когда гудки разрывали связь, я позволяла себе признать — мне не хватает этих разговоров, его рассказов, смеха и советов в моей телефонной трубке. Но один раз он пришёл без предупреждения.2 месяца пролетели практически незаметно, не считая гнусной тишины в моем и без того скромного мира Я закрывала магазин, пересчитывая выручку, когда в витрине отразилась фигура. — Закрыто, — пробормотала я, не оборачиваясь. — Для всех или только для меня? Я резко повернулась. Он стоял в дверях, залитый последними лучами заходящего солнца. Без пиджака, в рубашке с расстёгнутым воротом, с ярко-красной книгой в руках. — Я... мы закрываемся... — Значит, выгоняешь старого знакомого? — он сделал шаг вперёди, и в воздухе запахло его одеколоном — что-то древесное, с нотками дыма. Я опустила глаза и вдруг заметила, что его пальцы нервно перебирают корешок книги. — Я хотел... — он запнулся, что было для него так нехарактерно. — То есть, если ты не против... Может, прогуляемся? В его голосе звучало что-то новое — не привычная уверенность, а почти юношеская неуверенность. Я кивнула, не доверяя своему голосу. Мы шли по вечерней Москве, и он показывал мне город, каким знал его только он — не парадный, не показной, а настоящий. Узкие переулки, где пахло жареным луком и свежей выпечкой. Дворы, в которых старики играли в домино, а дети гоняли мяч. Маленький сквер у старой церкви, где, как он утверждает, самые красивые закаты. — Здесь я впервые напился, — вдруг признался он, указывая на скамейку у фонтана. — Шестнадцать лет, бутылка портвейна за гаражами. Думал, стану взрослее. — И? — И только понял, что взрослость не в этом. — Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — Она в том, чтобы признать наконец-то свои чувства. Тишина повисла между нами, густая, как московский туман. — Алина, — он произнёс моё имя так, будто пробовал на вкус. — Я хочу... То есть, если ты не против... Он запнулся, и я вдруг осознала — Андрей Миронов, тот самый, перед которым дрожит зал, сейчас нервничает. Из-за меня.Это было приятно, но крайне неожиданно. — Свидания, — выдохнул он наконец. — Я хочу пригласить тебя на свидание. Настоящее. Не просто кофе. Мир вокруг будто замер. Где-то вдали просигналила машина, засмеялись дети, зашумели листья на деревьях. Но для меня в этот момент существовал только он — с его неидеально ровными зубами, с морщинками у глаз, которые становились заметнее, когда он волновался. — Я... — голос предательски дрогнул. — Я даже не знаю. Да и мне абсолютно ничего надеть. Он рассмеялся — громко, искренне, закинув голову назад. — Надень что хочешь. Ты же и так красива. — его слова заставили меня смутиться Когда мы расставались у подъезда, он неожиданно взял мою руку и поднёс к губам. Его дыхание обожгло кожу. — До завтра, Сокол.— поцелуй был нежным, он отстранился, и в тот же в миг опомнился. — А, держи. Это тебе. — он протянул мне ту ярко-красную книгу.Эта была редкая находка 73 года, я слышала что ее нет у нас в СССР. — Над пропастью во ржи?Но откуда? — Связи.—Улыбнулся Андрей. Екатерина Яковлевна встретила меня на пороге с таким видом, будто знала всё, даже не спрашивая. — Ну что, моя девочка, — сказала она, — как твой день прошёл? — пришлось ей рассказать о том что меня позвали на свидание.Она повела меня в свою спальню — царство старинной мебели, фотографий в рамках и тяжёлых штор, пахнущих лавандой. Из глубины шкафа она извлекла платье — тёмно-синее, простого кроя, но с какой-то невероятной элегантностью. — Моё первое платье для выхода в свет, — пояснила она, осторожно проводя ладонью по ткани. — 1947 год. Я тогда только поступила во МХАТ. Я примерила его перед зеркалом. Ткань оказалась неожиданно мягкой, будто хранила в себе тепло всех тех лет, что пролежала в шкафу. — Ты прекрасна, — сказала Екатерина Яковлевна, поправляя складки на моих плечах. Её пальцы дрожали — впервые за всё время я увидела её такой... уязвимой. — И помни — неважно, кто он. Ты заслуживаешь большего, чем просто быть чьей-то тенью. Я кивнула, глядя на своё отражение.Завтра день должен быть насыщенным. А за окном медленно спускалась на Москву летняя ночь, перед сном я решила прочесть первые главы подаренной Андреем книги.