Часть 3. Прощальное эхо

Корусант. Апартаменты сенатора Амидалы. Начало августа. Ночи на Корусанте не приносили тьмы, лишь смену оттенков искусственного света. Бесконечные потоки спидеров рисовали в вечных сумерках огненные реки, но для Падме Амидалы все это было лишь размытым фоном. Ее роскошные апартаменты с панорамным видом на Галактический город превратились в позолоченную клетку. Сон стал роскошью, которую она не могла себе позволить, а еда превратилась в безвкусную субстанцию, которую она заставляла себя проглатывать лишь для того, чтобы не упасть в обморок. Война продолжалась, сенатские заседания требовали ее присутствия, но все ее существо, каждая мысль, каждый удар сердца были сосредоточены на одном — на поиске Энакина. Верховный Канцлер Палпатин, к его чести, оказал ей полную поддержку. Он выражал глубочайшее сочувствие, выделял ресурсы, подключал лучших ученых Республиканского центра исследований. Его голограммы появлялись в ее кабинете с отеческой заботой на лице. «Мы найдем его, дитя мое, — говорил он своим бархатным, успокаивающим голосом. — Республика не бросает своих героев». Падме была благодарна ему, не подозревая, что беспокойство Канцлера было вызвано не потерей «героя», а потерей самого ценного актива в его многолетней игре. И они нашли. Точнее, не его, а след. Шрам в пространстве-времени. Доктор Арис Врен, тощий и нервный бит с огромными черными глазами, развел перед ней голографическую карту. Это было похоже на трещину в стекле, тонкую, мерцающую линию разлома в ткани гиперпространства. — Мы засекли остаточную гравиметрическую сигнатуру, сенатор, — тараторил он, указывая длинным пальцем на аномалию. — Именно здесь пропал шаттл генерала Скайуокера. Это уникальный феномен. Нестабильный пространственный туннель, ведущий… мы не знаем куда. В другую галактику, судя по смещению фонового излучения. Надежда, хрупкая и отчаянная, вспыхнула в груди Падме. — Мы можем послать корабль? Спасательную миссию? Лицо ученого стало еще более несчастным. — В этом и проблема, сенатор. Аномалия нестабильна. Она на грани рассеивания. Гравиметрические поля внутри нее разорвут на части любой корабль крупнее истребителя. Мы можем рискнуть и послать зонд, но даже для него проход не гарантирован. И что хуже всего… когда она закроется, мы не знаем, откроется ли она снова. Вероятность, если честно, ничтожно мала. Мы даже не можем нанести эту точку на карты. Расстояния… они неисчислимы. Даже с нашими технологиями полет туда займет тысячелетия. Слова ученого падали в тишину апартаментов, как камни в глубокий колодец. Дверь закрывалась. Навсегда. В тот вечер, сидя у огромного окна и глядя на чужие, далекие огни, Падме плакала. Она оплакивала не только Энакина. Она оплакивала их будущее, их украденные мечты, их нерожденных детей. Она любила его так сильно, что эта любовь причиняла физическую боль. Любила его ум, его страсть, его упрямство, даже его тьму, которую она видела, но верила, что ее любовь сможет исцелить. И именно потому, что она любила его так сильно, она пришла к самому мучительному решению в своей жизни. Она не могла спасти его. Не могла вернуть. Но она могла его отпустить. Она вызвала доктора Врена снова. — Подготовьте зонд, — сказала она, и ее голос был тверд, как закаленная сталь. — С одним передающим устройством. Капсула с голографическим сообщением. Падме сидела перед записывающим устройством. Ее сенаторское облачение лежало на кресле. Она была в простом платье с Набу, том самом, в котором он любил ее больше всего. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Синий огонек записи загорелся. — Эни… — ее голос сорвался, и она на мгновение замолчала, собираясь с силами. — Эни, если ты это видишь, значит, у нас получилось. Значит, ты жив. Это все, о чем я молюсь. Она посмотрела прямо в линзу рекордера, представляя его глаза. — Я не знаю, где ты, в каком мире. Но я знаю, что мы не можем прийти за тобой. Аномалия, которая перенесла тебя… она рассеивается. Ученые говорят, что она может больше никогда не открыться. А та галактика, где ты сейчас… она слишком далеко. Прости меня, Эни. Прости, что мы не можем тебя вернуть. Слезы текли по ее щекам, но она не смахивала их. Он должен был видеть ее боль. Должен был знать, что это нелегко. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я буду любить тебя до последнего своего вздоха. Но я не могу просить тебя ждать. Не могу просить тебя потратить жизнь на надежду, которая, скорее всего, никогда не сбудется. Это было бы слишком жестоко. Ты заслуживаешь счастья, Эни. Ты заслуживаешь мира. Пожалуйста… найди его. В том мире, где ты сейчас. Построй новую жизнь. Найди кого-то, кто будет любить тебя. Будь счастлив. Для меня. Знай, что где-то, за миллионы световых лет отсюда, твое счастье будет моим единственным утешением. Она замолчала, прикусив губу, чтобы не разрыдаться. — Прощай, любовь моя. Да пребудет с тобой Сила. Всегда. Она отключила запись. И только тогда позволила себе согнуться пополам, сотрясаясь от беззвучных рыданий, которые, казалось, разрывали ее душу на части. Свалка «Американский Ржавчик», Аркадия Бэй. Вечер. Августовский вечер был теплым и пах пылью, нагретым металлом и полевыми цветами, пробивающимися сквозь ржавчину. Энакин и Хлоя сидели на крыше старого школьного автобуса, который стал его домом. Это превратилось в их ритуал. Днем он в одиночестве исследовал окрестности, медитировал, пытаясь смириться со своей новой реальностью, а вечерами появлялась Хлоя на своем дребезжащем пикапе, привозя новости, дешевую газировку и свое саркастичное, но такое необходимое ему общество. Он доверял ей. Настолько, насколько вообще мог кому-то доверять. Сегодня он рассказывал ей о Войнах Клонов. Не о героических сражениях и стратегических победах. Он рассказывал о красной пыли Джеонозиса, которая забивалась в легкие и скрипела на зубах, о ледяных ветрах Рилота, о грязи окопов и о пустых глазах клонов, которые шли в бой и умирали за Республику, никогда не задавая вопросов. Хлоя слушала, затаив дыхание. Для нее это звучало как фантастический фильм, но усталость в голосе Энакина, боль в его глазах делали все это пугающе реальным. Она начинала понимать, откуда в этом парне столько мрачной решимости и почему он так легко сломал Фрэнка на пляже. Он был солдатом. Ветераном войны, о которой никто здесь и не слышал. Именно в этот момент небо над ними прочертила яркая огненная полоса. Она двигалась быстрее и под более крутым углом, чем любой самолет. — Падающая звезда, — сказала Хлоя. — Загадывай желание. Но Энакин уже не слушал ее. Он вскочил на ноги, его глаза были прикованы к точке на горизонте, где скрылся огненный шар. Все его тело напряглось. — Что это? — спросила Хлоя, видя его реакцию. — Это не метеорит, — его голос был глухим. Он чувствовал это. Резкий, мощный укол в Силе. Что-то знакомое. Что-то, что звало его. Маяк надежды в океане отчаяния. — Мне нужно туда. Хлоя не стала спорить. Интенсивность в его взгляде была такой, что любые возражения были бессмысленны. — Прыгай, — коротко сказала она, спрыгивая с крыши. Они ехали по ночным дорогам так быстро, как только осмеливалась Хлоя. Энакин молча сидел рядом, указывая направление, ведомый не зрением, а невидимым чутьем. Пикап застрял на лесной дороге, и дальше они пошли пешком. Энакин двигался сквозь чащу с уверенностью хищника, раздвигая ветки. Они вышли на небольшую поляну. В центре ее дымился неглубокий кратер. И в этом кратере лежал он. Небольшой, около метра в длину, объект изящной, обтекаемой формы. Металл был серебристым, с элегантными изгибами, которые кричали о технологиях, опередивших этот мир на тысячи лет. Это был республиканский зонд с Набу. Энакин медленно подошел к нему. Он узнал дизайн. Узнал герб Королевского дома Набу, едва видный под слоем копоти. Руки дрожали, когда он нашел и открыл небольшой отсек. Внутри, на амортизирующей подушке, лежало небольшое цилиндрическое устройство. Портативный голопроектор. Он взял его в руки. Предмет был теплым. И он гудел в Силе. Гудел болью, любовью и прощанием. Энакин все понял еще до того, как включил его. Дредноут отчаяния, который он с таким трудом пришвартовал в глубине своей души, сорвался с якорей. Они вернулись на свалку в полной тишине. Хлоя чувствовала его состояние. Он был похож на натянутую до предела струну. В автобусе он поставил проектор на ящик. Нажал на кнопку. Голубой луч ударил в пыльный воздух, и из света соткалась фигура. Женщина невероятной красоты, в простом платье, с глазами, полными слез. Падме. Она начала говорить, и ее голос, искаженный расстоянием и горем, заполнил тесное пространство автобуса. Энакин стоял, как каменное изваяние. Хлоя села на пол, не смея пошевелиться. Она не понимала слов о галактиках и аномалиях, но она понимала язык сердца. Она видела силу этой женщины, которая отпускала того, кого любит, потому что желала ему счастья. И она видела, как лицо Энакина, обычно непроницаемое, как маска, рассыпается на части. Когда голограмма произнесла «Прощай, любовь моя» и погасла, наступила оглушающая тишина. Энакин стоял неподвижно еще несколько секунд. А потом его плечи содрогнулись. Он не закричал. Не разнес автобус на куски, хотя Хлоя чувствовала, что он мог бы. Он просто согнулся, издав один, короткий, удушенный всхлип, полный такой боли, что у Хлои защемило сердце. Он закрыл лицо руками, и она увидела, как по его механической перчатке потекли слезы. Этот могущественный, пугающий человек, который мог швыряться людьми, как куклами, сейчас был просто сломленным мужчиной, потерявшим все. Хлоя медленно поднялась. Она не знала, что сказать. Любые слова были бы ложью. Она просто подошла и осторожно, почти робко, обняла его. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Наоборот, он медленно опустил руки и просто уткнулся ей в плечо, как потерявшийся ребенок. Его тело сотрясала крупная, беззвучная дрожь. Хлоя просто стояла, обнимая его, чувствуя себя единственным якорем в его рушащемся мире. Они простояли так минут двадцать, а может, и целую вечность. Наконец он выпрямился. Его глаза были красными, но сухими. В них была пустота. — Мне нужно… влиться в это общество, — сказал он тихо, и его голос был хриплым. — Стать его частью. По-настоящему. Хлоя поняла. Он переключился. Горе никуда не делось, но генерал снова взял верх. Он ставил себе новую задачу, чтобы не утонуть. — Хорошо, — кивнула она. — Что для этого нужно? Документы? — Да. Я… потерял их. Все. Они вместе придумали план. Легенда была простой: Энакин Скайуокер, родился в каком-то захолустном городишке на Аляске, который почти исчез с карт. Родители погибли, учился на домашнем обучении. Приехал в Аркадию Бэй, чтобы начать новую жизнь. Поход в департамент записей актов гражданского состояния был испытанием. Но Энакин был спокоен. Когда клерк начал задавать неудобные вопросы и требовать подтверждений, Энакин просто посмотрел ему в глаза и мягко сказал: — Вы найдете мои данные в архиве. Просто поищите получше. Вы хотите мне помочь. Клерк моргнул, его лицо стало умиротворенным. — Да… конечно. Я хочу вам помочь. Наверное, сбой в системе. Сейчас все сделаем. Выйдя на улицу с временным удостоверением личности в руках, Хлоя присвистнула. — Чувак, этому трюку стоит научиться. — Совет бы не одобрил, — безразлично сказал Энакин, глядя на документ. На совет ему теперь было глубоко плевать. Их правила, их кодекс — все это было частью жизни, которой больше не существовало. Хотя… по долгим ночным разговорам с Оби-Ваном он будет скучать. Оставшихся денег от Фрэнка хватило, чтобы снять на полгода старый дом на окраине Аркадии Бэй. Дом был в ужасном состоянии — облупившаяся краска, скрипучие полы, протекающая крыша. Именно поэтому он был таким дешевым. Но это был его дом. Четыре стены, которые отделяли его от остального мира. Хлоя помогала ему с переездом и обустройством, таская старую мебель со свалки, заставляя его есть, отвлекая разговорами. Он был безмерно ей благодарен. Она была его единственной связью с реальностью, не давая ему погрузиться в пучину саморазрушения. Вечерами, когда он оставался один в пустом, гулком доме, он снова и снова проигрывал в памяти ее прощание. Падме была всем для него. Его солнцем, его путеводной звездой. И теперь, чтобы выжить, он должен был научиться жить без ее света. Он должен был отпустить ее. Не забыть, никогда. А именно отпустить. Потому что если он этого не сделает, ее любовь, превратившись в яд тоски и гнева, поглотит его. Она приведет его во тьму, от которой он всегда пытался ее защитить. А Падме бы этого не хотела. Он принял ее последнее желание как свой новый приказ. Он будет жить. Он найдет свое счастье. Или хотя бы попытается. Это будет его новая война. И он не имел права ее проиграть.