Глава II

Массивная, обитая черным дерматином, дверь с треском захлопнулась за спиной у Лэйн, погружая ее в нестихающий шум и гвалт вестибюля. В растрескавшихся стенах мельтешил народ в форме и без, шелестели бумаги, трезвонили телефоны, откуда-то доносились обрывки ругани. Из-за приоткрытой двери дежурки пробивался хриплый голос диктора, заглушаемый треском помех. В углу на лавке, громко храпя, спал мужик в рваной телогрейке. Жуткая какофония запахов пыли, хлорки и перегара кружила голову, вызывая легкий приступ тошноты, от которого рот моментально наполнился густой слюной. Сделав усилие над собой, Лэйн проглотила и двинулась в сторону единственного работавшего окошка дежурки, где уже собралась нетерпеливая очередь. Бабулька в платочке барабанила по стеклу, за ней мужчина в спецовке, нервно сминая в руках паспорт. Другой стоял с перевязанной рукой, молча уставившись на плакат — «Бдительность — наше все!» — где кто-то подрисовал усы герою и ниже оставил подпись из трёх букв. Заняв свое место в очереди, Лэйн ещё раз проверила документы и аккуратно сложила их ровной стопкой. Пальцы слегка подрагивали, когда она выкладывала сверху печатный лист направления на работу. Взгляд скользнул по выбитым буквам, по размашистой подписи, утонувшей в гербовой печати, где словно на поле боя схлестнулись два меча. За этой печатью было все. Академия. Дом. Порядок. Здесь же царил неконтролируемый хаос. — Да когда ж он придет?! Я с пятого часу!..— сокрушалась бабулька, нанося клюкой тяжкие телесные деревянному прилавку. Усталое дерево стонало под ее напором, будто вот-вот готовое разломиться надвое. Вдруг за стеклом мелькнула сгорбленная тень сержанта. Изнутри щелкнул засов и окошко резко приоткрылось на десять сантиметров. — Мать! Я ж тебе сказал — к участковому. Следующий! — гаркнул голос из щели. Бабулька подпрыгнула и осыпая всех проклятиями, поковыляла к концу очереди, стуча клюкой по бетонному полу. Мужик с паспортом проводил ее взглядом и, поправив кепку на затылке, рванул к окошку: — Мне бы справочку, товарищ начальник. — Без заявления не выдаем. Следующий! Мужик побледнел, швырнул документ в карман и растворился в суете вестибюля. Тут же следом, в прорезь окошка, едва не сбив стекло, сунулась забинтованная рука: — Над-с побои зафиксировать! Щель окошка сразу сузилась, прищемив бинты. Грохочущий голос рубанул по ушам: — Здесь всем — над-с! Справка от врача где? Нет?! Без справок не фиксируем. Следующий! Мужик отдернул руку. Глаза его расширились, а рот исказился в кривой гримасе. Но вместо потока желчи, рвавшейся наружу, он злостно пнул воздух. Только отойдя от дежурки, он буркнул куда-то под ноги: «Чинуши проклятущие…пересажать вас всех над-с» — и поплелся прочь. Лэйн оглянулась на него, чувствуя как по спине ползут колючие мурашки. Ее очередь приближалась. Четвертый попятился, воровато озираясь. Он судорожно искал что-то в карманах и не находил. Плюнув под ноги, развернулся и пошел прочь, оставляя Лэйн один на один с распахнутой пастью окошка. Она робко подошла, протягивая стопку документов. Щелк. Стекло едва не перерезало бумаги. Из окошка слышался только трезвон телефона и обрывки телетрансляции: «… ГООООЛ! Игрок гостей замкнул подачу! Невероятная игра!.. А в столице, напоминаю, кипят страсти вокруг проекта нового договора… Да брось ты, Серега, какая политика! Смотри, хозяева сейчас как начнут давить!» Горячее и щемящее чувство кольнуло под ребра. Лэйн стиснула зубы — кулак сам ударился о стекло, отозвавшись болью в запястье. Звон рябью разошелся по вдруг стихшему вестибюлю. Очередь окаменела уставив взгляды в затылок Лэйн, будто снайперы, бравшие на прицел. Даже гул матча сгинул в этом резонирующем звуке. Мужчина с частоколом вместо зубов, что стоял следом, залихватски присвистнул: — Ого, разошлась! Лэйн замерла. Перед глазами расплывались собственные пальцы все еще прижатые к стеклу дежурки. Резким ударом окошко открылось. В щели показалась ветхая табличка «Глыбов А. И.» и небритое жующее лицо сержанта. — А, ну, бля! — бухнул он, шлепнув ладонью по столешнице. — Сейчас штраф за хулиганство оформлю! Че те надо? — Я из академии. По распределению. — она тут же сунула ему документы. Толком не взглянув, сержант Глыбов швырнул их обратно и следом бросил толстенный журнал в бордовой обложке. Он раскрыл его на середине, где истлевшие листы были вручную расчерчены и испещрены закорючками букв. Толстый палец заскользил по строчкам, оставляя масляный след. — Тут. Тут. И тут. Дата. ФИО. Подпись. И давай поживее. У меня обед. Лэйн мельком взглянула на часы за спиной дежурного — едва перевалило за девять. Хмыкнув, она взяла карандаш ,который болтался на хлипкой веревочке возле окошка, и вывела четкие буквы. — Отдел кадров на втором. Лестница вон там. — Глыбов, не глядя, мотнул головой в сторону темного проема в дальнем углу вестибюля. Ступени вползли под ноги неожиданно — холодные, с потрескавшейся каймой краски и хлорным налетом. Подошвы отчаянно зачавкали по бетону, и этот звук, странно-громкий в давящей тишине пролетов, заставил ее вздрогнуть. Лэйн остановилась, с недоумением глядя на ботинки, будто впервые их видела. Внутри было мерзко и мокро. Сумка предательски сползла с плеча, и Лэйн, балансируя, неловко перехватила ее. Раздался хруст сдавленных подмышкой бумаг. Сверху, из-за поворота, доносились приглушенные голоса и обрывки фраз, лишённые смысла: «…согласно циркуляру…», «…а он не подписал…». Их перебивали хлопки дверей и стрекот печатной машинки. И вот она — дверь из темного чуть вспученного дерева с выгоревшей пластиковой табличкой: «отд. кадров. Прокапюк И. И.». Лэйн замерла на мгновение и прикрыла глаза. Пальцы уже привычно сжались на документах до побеления костяшек. За дверью было больше чем просто отдел кадров. Там ее пропуск. Ее легитимность. Ее право на нахождение тут. Она медленно вдохнула и потянула за холодный липкий металл ручки. Помещение оказалось маленькой затхлой комнаткой, заставленной шкафами с папками. За столом, с прямой, почти деревянной осанкой, сидела женщина в пышной блузе. Изольда Игнатьева Прокапюк. Она не подняла глаз, заканчивая выбивать на бумаге строчки какой-то справки. Лэйн молча положила стопку своих бумаг, выровняв их по краю стола. Минуту, другую, только треск машинки нарушал тишину. Наконец, кадровичка отложила работу, сняла очки, протерла их платочком и, вздохнув, потянула к себе бумаги Лэйн. Бегло проглядев их, Изольда Игнатьевна открыла ящик стола с протяжным скрипом и выложила на стол бланк с анкетой. — Заполняйте. Черной гелевой ручкой. Почерк разборчивый. Все графы обязательны. Взгляд уперся в роковую графу и Лэйн вдавив ручку так, что та затрещала, вывела жирное, почти гневное, тире. После чего резко через стол пододвинула бланк. Ноготь Изольды Игнатьевны с облупившимся лаком медленно пополз по листу, выискивая несоответствия. И остановился. — Милочка, — голос ее был негромким, но с нотами звенящей стали. — А графа «отчество» тут для кого написана? Что вы мне тут прочерки наставили?! — Но… у меня нет отчества. — выдавила Лэйн, расправляя невидимые складки на пальто. — Как это нет?! — Изольда Игнатьевна смотрела на нее взглядом полного недоумения, будто Лэйн только что призналась в том, что у нее нет сердца. — У всех есть. — Я родилась не здесь. У меня никогда его не было. Кадровичка, с брезгливым фырканьем, наслюнявила кончик пальца, принялась листать ее паспорт. Не найдя нужного, она положила его на стол вверх корешком, будто судья готовящийся выносить приговор. — Отца как звали? — смирившись, спросила Изольда Ивановна. — Джон…— уши Лэйн запылали и она едва поборола желание прикрыть их руками. — Джон Картер. Изольда Игнатьевна сморщилась, будто откусила лимон. — Тьфу, прости Господи! — она с силой ткнула в анкету. — Пиши… Пиши — Ивановна. «Лэйн Ивановна» — прозвучало не как предложение, а как приговор. Окончательный и бесповоротный акт усыновления системой. Комната поплыла перед глазами и Лэйн, на секунду, снова стала той маленькой девочкой со смешным именем, на которую показывали пальцем. Не Лэйн, а «Лэйн?» с вопросительным знаком. Всегда с вопросительным, с недоверием. В детском саду воспитательница, вздыхая, называла ее просто «Лена». Тогда пришла мама и устроила скандал, но вызвала только череду новых шуток и насмешек. Лэйн сожгла все свои документы, напоминавшие о прошлой заграничной жизни, оставив только паспорт в алом переплете — охранную грамоту своей нормальности. И вот она здесь. Прошла академию. Получила направление. Ее документы — ее щит и пропуск в систему. А теперь какая-то женщина в вычурной блузке тычет пальцем в единственную графу, которую она не может заполнить, и предлагает ей новое имя. Новую жизнь. «Лэйн Ивановна». Звучало, как насмешка. Как окончательное признание: чтобы стать своей, сначало надо перестать быть собой.