6. Как проводят досуг начинающие Тёмные Лорды

Узкие дома, жмущиеся друг к другу и одновременно — словно пытающиеся сбежать, вытянувшись вверх. Они всегда казались недостаточно волшебными. Том жил на окраине Лютного переулка, и это место уже слишком сильно напоминало не волшебную сказку, до которой никогда бы не дотянулись магглы своими бомбами, а суровую реальность каждого лондонца, отсчитывающего секунды между громким свистом и последующим взрывом. Во время бомбардировок здесь снесло полквартала — контингент тут проживал такой, ради которого никто не озабочивался уплотнением защитных чар. — Милок, — скрючевшееся существо, по тону напоминающее очень старую сморщенную женщину, дёрнуло его за рукав мантии. Том увеличил темп собственного шага, вырываясь из когтистой хватки; ещё давно он заметил: люди, которые быстро ходили, производили впечатление занятых, и к ним старались не лезть. — Ритуалы вуду! Почти задарма! Сживу со свету врага! Приворожу девушку!.. Раздражение сжало в свои тиски. Том брезгливо отряхнул рукав, за который цеплялась старая ведьма, которой — на своё счастье — хватило ума не тащиться за ним следом. По покосившимся ступенькам старой, будто накренившейся вбок зельеварни Том взбежал. На голову при открытии двери ожидаемо посыпался перец: мнительный хозяин, подозревающий в каждом встречном одержимого какой-то очередной нечистью, исправно сыпал соль на порог, развешивал новые пучки оберегов везде, до куда мог достать, и периодически заставлял представляться полным именем и произносить его задом наперёд. Иногда создавалось впечатление, будто тот не сходил с ума, а просто издевался. Мира, со свойственной ей сердобольностью, предположила, что у хозяина в закромах имелась какая-то глубокая личная трагедия, связанная с одержимостью. И с не менее свойственной ей расчётливостью предложила сочинить ему какую-нибудь не менее глубокую слезливую байку про несуществующего родственника, погибшего по той же причине, чтобы заполучить скидку при оплате аренды. Том пока раздумывал, как бы органично сплести это с собственной историей про бедного сироту, лишившегося последнего из-за маггловских бомбардировок, рассказанной ещё при заселении год назад. — Мистер Гиббсли, — учтиво склоняя голову в приветственном кивке, вежливо улыбнулся Том. — Вот то, что вы просили. На него бросили крайне настороженный взгляд из-за стойки, отделяющей узкий коридорчик от небольшой каморки, заполненной разнообразными склянками и баночками с ингредиентами. Чуть дальше был вход в подвальное помещение, наличие которого в доме в своё время стало для Тома определяющим фактором для решения остаться: присутствие в непосредственной близости подвала вселяло чувство хоть какой-то безопасности. Пока подвал использовался как зельеварня, из него практически никогда не вылезала жена мистера Гиббсли, миссис Роуз, женщина, за всё это время не сказавшая Тому ни единого слова. Иногда ему казалось, что миссис Роуз держат в заложниках исключительно в качестве бесплатной рабочей силы; иногда — что она и вовсе поднятая для тех же целей нежить. — Положи на столешницу, — велел ему мистер Гиббсли. Том понимающе улыбнулся, мгновенно задавливая желание послать этого человека самому купаться в ледяном озере. — Конечно, мистер Гиббсли, — не давая ни единой нотке истинного отношения прорваться сквозь безупречную маску, протянул Том и послушно выложил небольшой мешочек на деревянную поверхность. Ожидаемо, ничего не произошло, поскольку Том — не идиот, накладывать порчу на человека, предоставляющему ему — несовершеннолетнему студенту без документов — кров на два месяца лета почти за бесценок. На ту же столешницу перед Томом выложили три сикля. Оплата та ещё, учитывая, что ему пришлось сделать, но хоть так. Теперь, когда «Дракониху» разнесли в щепки, приходилось быть благодарным и за это. Прохудившиеся ступеньки, ведущие на мансарду, скрипели так, будто готовились оплакивать это богом забытое место после его поспешного крушения. Даже дом Подкидыша, едва ли отзывавшийся по отношению к неожиданному вторженцу с дружелюбием, не голосил настолько громко. На Миру эти треклятые ступеньки так не реагировали; будто её неестественное очарование распространялось даже на бесчувственные деревяшки. Как Том и говорил: магические дома — скрепленный криво наложенными чарами мусор, но у каждого претенциозности, будто в фундаменте минимум Тайная Комната спрятана. Когда он только приехал после третьего курса к развалинам разбомблённого приюта и узнал, что всех детей ещё осенью эвакуировали в сельскую глушь, была мысль поселиться в палатке. Останавливало только понимание, что человеческие связи в итоге принесут больше пользы, нежели полная изоляция. Хоть последний вариант и сулил душевное спокойствие. По привычке постучавшись — на всякий случай, были прецеденты — и не получив ответа, Том открыл дверь в комнату собственным ключом. Узкое вытянутое помещение с двумя железными койками по обеим сторонам встретило его пустотой и звуком капающей с потолка воды. Пузырящуюся от влаги штукатурку на потолке Том окинул раздражённым взглядом, вынимая палочку и в очередной за это лето раз высушивая заклинанием всю влагу. Каково здесь было жить без колдовства осенью, зимой и весной, представлять даже не хотелось. Бросив сикли в мутноватую банку, стоящую на оккупированном им под рабочее место деревянном подоконнике, Том сразу же записал свой неказистый доход в обычную маггловскую тетрадь, всегда распахнутую на нужных страницах. На соседнем листе значились расходы: там уже не его рукой было вписано исчезновение десяти кнатов под предлогом сегодняшнего ужина. Ужина пока не наблюдалось; автора записи — тоже. Том прикинул день недели; суббота — выходной, а значит, большое количество клиентов и, скорее всего, дневная смена. На чуть отстающих часах, по которым надо стучать волшебной палочкой, чтобы они просыпались и догоняли реальное время, значилось восемь вечера. Мире пора было бы уже появиться. По существующей между ними договорённости, ещё полчаса, и Тому придётся либо идти её искать, либо заявлять в Аврорат о пропаже человека. Пересекаться с аврорами после недавних событий не хотелось ещё больше, чем раньше. Понимание бессмысленности этого действия так вообще отбивало даже тень мысли. Скорее всего, искать соседку придётся самому и собственными силами… Именно в тот момент, когда он начал прикидывать, насколько он дорожит этими договорённостями и готов ли он реально идти искать полузнакомую проститутку в вечерний час просто потому, что они как-то напились вместе и дали клятвы присматривать друг за другом, дверь распахнулась. Мира почему-то никогда не беспокоилась завалиться в не совсем подходящий для своего появления момент. Её звонкий, переливающийся сотней колокольчиков смех озарил хмурое помещение. — …Скажете тоже, мистер Гиббсли!.. Мне, право слово, уже неудобно!.. Спасибо! — прокричала она, по привычке продолжая изящную жестикуляцию, и поспешила захлопнуть за собой дверь. Улыбка, танцующая на её лице и делающая Миру похожей на невинного ребёнка, исчезла моментально. Взгляд утратил лучистость, стал привычным Тому усталым прищуром из-под нахмуренных светлых бровей. — Я уговорила его обновить тепловые чары. Том кивнул и перехватил кинутый в него свёрток. В свёртке оказалась овощная лепёшка, уже чуть почерствевшая, но есть было можно. — Где пропадала? — ему было глубоко безынтересно. Но для проформы можно было бы и уточнить. — Суббота, чтоб её, — устало протянула Мира. — А что, уже собрался меня искать? — Я бы начал беспокоиться минут через двадцать, — соврал Том. — Мило, — ему, впрочем, не поверили. — Между прочим, пока ты где-то два дня после нападения на эту твою «Дракониху» пропадал, я оббегала весь Мунго и даже думала обращаться к аврорам. — Спасибо, что ты этого не сделала, — в ином случае к Тому могли бы возникнуть вопросы; начиная тем, что вообще несовершеннолетний волшебник делал на подпольном дуэльном ринге, тогда как должен был находиться под присмотром магглов, и заканчивая тем, что в немногочисленных списках выживших после того события он не значился. Этого бы хватило даже невеликим умам авроров, чтобы сложить все части и решить загадку, кто же скрывался под маской. Подкидыш был прав; их действительно искали, определив в качестве пособников Гриндевальда. Том не знал, смеяться ли ему от этого или же паниковать. Пока приходилось сидеть тихо и не высовываться. Мира задёрнула разделяющую комнату ровно пополам занавеску: слишком прозрачную, чтобы можно было действительно за ней спрятаться. Том опустился на приставленный к окну табурет и поспешно отвернулся, сосредотачиваясь на действии медитативном и умиротворяющем: утоление физического голода всегда очищало голову и позволяло ненадолго переключиться на что-то простое и примитивное. Боковым зрением он уловил, как в угол комнаты отшвыривается фривольная, полупрозрачная мантия — то, что стыдливо скрывалось под мантией обычной, в которую Мира всегда ходила завёрнутая до самого горла. — Меня сегодня чуть не утопила русалка, — поделился он, дожёвывая. — Я проверил потом: этот дракклов речной жемчуг можно использовать в зельях, даже если к нему применялись чары, вроде манящих. Я говорю тебе: он не сумасшедший, старик просто издевается. Со стороны Миры послышался сардоническое фырканье. — И как же ты, бедненький, вырвался? — Перерезал ей горло ножом. Я так и не понял, хотела ли она откусить мне голову или поцеловать, — Том поморщился, вспоминая обтянутый чешуей череп в мутной воде рядом с собственным лицом. — Извини, — хмурое лицо Миры показалось из-за занавески. — Я бы посочувствовала тебе, но после сегодняшних троих смерть от поцелуя звучит почти романтично. Вдоль позвоночника словно протекло что-то мерзкое и склизкое. Том ненавидел, когда рядом с ним кто-то хоть как-то касался этой темы. Разговоры в спальне мальчиков в Хогвартсе вызывали тошноту, скабрезные шуточки пьяниц в «Драконихе» низводили тех в глазах Тома до отвратительных, извалявшихся в грязи свиней, даже строящий ему глазки портрет Старой Девы на втором этаже заставлял изнывать от желания запереться в душевой и тереть кожу так долго, пока от скрипа не станет звенеть в ушах. То, чем занималась Мира… Том практически никогда не мог сдержать обезображивающее его лицо отвращение, когда сталкивался с её родом деятельности даже так опосредованно. Он просто не знал, как реагировать по-другому. — Ты специально? — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как ужин начинает лезть назад. — Мерлин помоги той несчастной, кто всё-таки затащит тебя под венец, — ни капли раскаяния в голосе, как показалось Тому, даже скорее мелочное злорадство. — Или несчастному? Том вышел из их общей спальни стремительно, даже, наверное, правильнее будет сказать вылетел, громко хлопнув за собой дверью. Несчастная штукатурка осыпалась хлопьями; бешенство разлилось по каждой клеточке тела напополам с каким-то противоестественным, непередаваемым дискомфортом. Злости хватало и она была привычной и комфортной эмоцией, за которой легко можно было скрываться от того, что именно заставляло его реагировать подобным образом. Он ненавидел всё, что было связанно с какими-либо отношениями, выходящих за рамки дружески-партнёрских. Да, он и их не признавал в отношении себя, но по крайне мере мог спокойно притворяться их участником. Иногда он очень надеялся, что Мира просто не вернётся с очередного своего рабочего дня, а растворится где-то за пределами реальности Тома вместе со всей грязью, которая тянулась за ней в его жизнь. Свет в ванной комнате — хотя назвать её «комнатой» мог только очень большой оптимист, скорее правильно было бы говорить: «коробка» — не включался уже месяц как; Том зажёг Люмос, чуть прикрывая глаза от яркости, и мгновенно кинулся к треснувшей старой раковине. Откручивать вентиль с горячей водой он не стал, сразу же брызнув ледяной себе в лицо. Спазм, не дававший нормально вздохнуть, получилось перебороть. Кожу кололо — вода была холодной настолько, что казалось, будто текла вместе с небольшими режущими льдинками; возможно, это была просто ржавчина. — Успокоился, неженка? — его отражение смотрело крайне насмешливо. Том выпрямился, рассматривая выступившие на его лице — то ли от холода, то ли от испытанного стыда — красноватые пятна. Жалкое зрелище. Раздражённо скрипнув зубами, он развернулся и полез к небольшому ящику под старой чугунной ванной. Если уж он сюда пришёл, то нужно было совместить одну необходимость с другой. Выудив со дна всунутую Подкидышем при скомканном прощании банку мази, Том аккуратно взгромоздился на край ванной. Сорочку он с себя стянул осторожно, стараясь не бередить уже почти зажившую, но всё ещё напоминающую о себе в неудобные моменты спину. Сегодня, например, во время плаванья с русалкой в озере он едва не захлебнулся, когда та долбанула его трезубцем в бок; крика не удалось сдержать, даже несмотря на понимание, что в этот момент он находился под водой. На сорочке как раз с того бока, куда пришёлся удар, явственно выступали свежие разводы крови. — Драккл, снова?.. — выдохнул Том, пытаясь изогнуться так, чтобы при этом не было больно, и оценить состояние спины. Мази хватило бы ещё на пять таких спин: Подкидыш, очевидно, помимо того, что имел склонность к запасливости, оставался ещё и тем ещё сердобольным самаритянином. Это обнадёживало — позволить себе траты на собственное лечение Том не мог. Он зачерпнул густо пахнущую травами липкую субстанцию и принялся аккуратно растирать по тем местам, докуда дотянуться было легко. Кровь смешивалась с мазью. Пахло травами, густо и успокаивающе. Со стороны коридора послышалась лёгкая поступь; Том узнал шаги моментально: почти птичьи лодыжки Миры не были способны производить звук достаточно громкий, чтобы половицы переминались под ней со скрипом, зато небольшая шпилька домашних туфель, — вот уж дурость; носить дома эти орудия пыток с обивкой перьями, — всегда звучно цокала. Иногда Том просыпался от этого звука, когда Мира уходила посреди ночи. — А, вот ты где, — сказала она, без стука распахивая дверь ванной; Тому захотелось взвыть. Лучше бы Гиббсли повесил-таки шпингалет на дверь ванной. — Я уж думала, ты ушёл вылавливать ту русалку, чтобы сделать предложение ей. Ну, оскорблённая честь, все дела… Том дёрнул плечом, не поднимая взгляда. Мазь на пальцах уже начинала липнуть, он чуть дотянулся до края лопатки — и опять не туда. Кожа отозвалась резкой болью. — Уходи отсюда немедленно! — огрызнулся он, сжимая зубы. — Ты надолго? — его будто не услышали. — У меня на лице всё ещё боевой раскрас, хотелось бы уже смыть его. — Пять минут, — рублено отозвался Том, всё ещё не смотря в её сторону и упрямо буравя взглядом расползающуюся по противоположной стенке плесень. Трогать её Гиббсли запретил: как раз этот сорт прекрасно можно было использовать в «Доксимёте»; Том вообще думал, что её специально сюда завезли. — Выйди! Вместо того, чтобы послушаться и выйти, Мира сделала ровно противоположное: с неизменным изяществом проскользнула в узкое пространство ванной, отчего воздуха будто стало ещё меньше, и откинулась на дверной косяк. Дверь закрывать не стала, за что Том мог бы испытать тень благодарности (находиться с ней в настолько маленьком пространстве он бы просто не смог), если бы не её упрямое нежелание просто выполнить простую до банальности просьбу. — Ты так ещё неделю будешь эту штуку размазывать по воздуху, — хмуро сообщила Мира, скользя взглядом по его сгорбленной фигуре. — Зрелище, конечно, забавное и доставляет некоторое садистическое удовольствие, но просыпаться от скрипа твоей койки из-за того, что ты не можешь нормально улечься, мне надоело. — Наложи заглушающее, — огрызнулся Том и с особым, расползающимся под кожей ядовитым удовольствием добавил: — Ах да, ты не можешь, потому что у тебя нет палочки. Её задело. Том явно уловил дёрнувшиеся уголки губ. — А у тебя — мозгов, и это даже палочкой не исправишь, — мгновенно парировала она в ответ. — Слушай, я не хочу ссориться. — Замечательно. Я тоже. Выйди, — вновь потребовал он, до хруста сжимая банку с мазью в руке. Её присутствие он чувствовал кожей. Кажется, даже улавливал запах уже выветрившихся духов — удушающий виноград с примесью чего-то животного. Она брызгалась ими каждое утро, заставляя Тома плеваться; из-за неё он раз за разом пропускал завтрак — подступающая к горлу тошнота просто не давала ничего в себя запихнуть. За день этот запах истончался, но плоский пошловатый привкус всё равно вис в воздухе, заполоняя собой пространство. Том думал, что это её способ проявить контроль над своей жизнью. Не являясь хозяйкой даже собственному телу, Мира, очевидно, таким образом ощущала подобие власти в своих руках; так она могла контролировать хотя бы собственный запах, который будет исходить от неё тогда, когда она себе не принадлежала. — Знаешь, — протянула Мира, наблюдая за его мучениями и будто правда наслаждаясь, — я тебя, кажется, ни разу не трогала. Даже когда ты в коридоре падал, помнишь? Ты велел отойти — и я отошла. Потому что, сюрприз, я не лапаю всё, что движется. Том дёрнулся, будто её слова каким-то образом всё-таки до него дотянулись. — При чём тут это? — выдавил он. — Я сказал: просто уходи. Что непонятного? Мира фыркнула. — Непонятно, почему ты считаешь себя лучше меня. О, не надо сейчас кривиться: всё твое отношение написано у тебя на лице каждый раз, когда я открываю рот. Умненький мальчик-отличник, гордость школы, небось и значок старосты в этом году ждёшь вместе с письмом? — она неприятно ухмыльнулась. Черты лица заострились, делая Миру похожей на некрасивую, ощипанную птицу, хищную и готовую в любой момент выклевать ему глаза. — Смотришь на меня, как на что-то мерзкое, хотя мы живём в одинаковых условиях и варимся в одинаковой грязи! Том почувствовал, как в голове что-то сжимается. Перед глазами чуть помутнело. Он словно видел мир через сжимающийся коридор, пытающийся сдавить его со всех сторон и размазать по стенкам, как таракана. Вспышка ярости ослепила. — Не в одинаковой! — прорычал он, вскакивая. — Не смей даже сравнивать ситуации, в которых мы находимся! Я здесь, потому что единственное, что могут вшивые магглы — это убивать друг друга миллионами изощрённых способов! Это был не мой выбор! И я отсюда выберусь! А твой удел — до конца жизни гнить в этой дыре! На секунду Тому показалось, что ему сейчас врежут по лицу. — Да с чего ты взял, что кто-то в здравом уме оказывается здесь по собственному выбору?! — взвизгнула Мира так громко, что задрожало даже притихшее зеркало. — Ты что, правда считаешь что кто-то по собственному желанию выбирает раздвигать ноги за пару галлеонов и развлекать этих похотливых ублюдков?! В каком мире розовых единорогов ты существуешь, Риддл?! Том на мгновение опешил. — «Мире розовых единорогов»?.. — А где ещё всё это троллье дерьмо — результат его решений, а не драккловой случайности?! — доведённая до бешенства Мира взмахнула руками, будто крыльями. — Кто дал тебе право считать, будто ты единственный, по кому жизнь на повозке с гиппогрифами проехалась?! Очнись уже! Этот мир — отстойник, в котором страдают все, а не только ты! Том тяжело дышал, до боли сжимая в руке уже заметно вибрирующую палочку, охотно отзывающуюся на ярость хозяина. Слова били в какое-то особенно болезненное, сокрытое от него самого место, заставляя беспомощно сжимать зубы и пытаться сдержаться от того, чтобы запустить проклятьем. Он знает сотни: по одному на каждую хрупкую полую косточку в этом хрупком тельце с примесями птичьей крови. Необходимость успокоиться пилила черепную коробку ржавой пилой. Выходить из себя было нельзя, как и позволять этой детской склоке развиться до полноценного конфликта. От себя хотелось плеваться; от Миры — немедленно сбежать, чтобы больше никогда не увидеть. Между ними звенела тяжёлая, наэлектризованная тишина. Тома повело. — Я… — он не знал, что сказать, но чувствовал непреодолимую потребность сказать хоть что-то. Голос сорвался. Спина заныла резче, предавая в самый неподходящий момент — на лице промелькнула вспышка боли. Мира замерла, грудь её вздымалась тяжело, словно после бега. Потом она выдохнула — резко, устало, как после удара. — Я только хотела помочь, — сухо сообщила она, поджимая губы. Птичьи черты чуть разгладились, а сама она показалась Тому неожиданно взрослой, словно ей было гораздо больше неполных двадцати. — Просто как человек другому человеку, которому эта помощь нужна. Если не хочешь, скажи словами, а не шипи, будто я тебя растлить тут собираюсь. Том сделал шаг назад, прижимаясь пострадавшей спиной к ледяной раковине. Самому же от себя стало мерзко: движение паническое, неосознанное, будто у попавшегося в ловушку зверька, пытающегося хотя бы в угол клетки спрятаться и думающего, что это поможет. Он судорожно помотал головой. — Не надо, — вышло хрипло и загнанно. Сказать словами? Да он уже дюжину раз сказал словами!.. — Выйди отсюда, пожалуйста. Мира с секунду просто смотрела на него, хмуро и молчаливо. А потом всё же вышла, не сказав ни слова и захлопнув за собой дверь. Запах её духов остался в ванной бестелесным фантомом. Том стёк на пол, продолжая тяжело, надсадно дышать. Перед глазами всё плыло. Идиотизм ситуации так и норовил прорваться истерическим смехом: ну и дурость… — Что за драматичный идиот?.. — раздалось сверху его же собственным голосом. Чёртово зеркало его откровенно недолюбливало.

*

В комнате пахло несвежим хлебом, остывшим супом и дождём, пробившимся через щели в раме. На подоконнике, рядом с мутной банкой для мелочи, стоял новый предмет — узкая бутылка из-под зелья со сколотым горлом, в которую кто-то неуклюже всунул несколько стеблей. Цветы были смешные: пара мятых ромашек, ветка люпина, имеющая вид скорее засушенного ингредиента, и один ярко‑красный мак, упрямо не желавший держать голову прямо. Том, вернувшись раньше, молча поставил их туда и сделал вид, что так и было. Ни в тетрадь этот расход не занёс, ни сам не смотрел в сторону подоконника — словно бутылка с цветами касалась его не больше, чем трещина в штукатурке. Мира заметила их не сразу. Только ближе к вечеру, когда потянулась откинуть занавеску, взгляд зацепился за красный мак. Пальцы дотронулись до лепестков — осторожно, будто это была не сорная трава с рынка Лютного, а букет из витрины дорогого магазина. — Ты снова собрался готовить зелье на моей плитке? — спросила она, не оборачиваясь. — Нет, — Том лежал на своей кровати, педантично застеленной, и сосредоточенно читал только что раздобытый учебник за пятый курс. — Просто осталось… от одной старушки. Впихнула это в руку вместе со сдачей. Пауза тянулась дольше, чем требовалось, чтобы поверить в эту версию. — Старушки, значит, — проговорила Мира. Голос был сухим, но без вчерашнего яда. — Надо же, даже старушкам ты нравишься. Он пожал плечами, не поднимая глаз. — Я всегда был популярен среди дам всех возрастов. Уголок её губ дёрнулся. Почти улыбка, но усталая. Цветы она не убрала. Переставила только бутылку чуть ближе к своей койке, будто так было удобнее. Только после этого, возясь у старой походной плитки, зажигающейся заклинанием только с третьего раза, она заговорила о делах: — Кстати… про старушек и прочих родственников. Один мой клиент вчера хвастался наследством. Медальоном. Слизерина. Том выпрямился так резко, что койка под ним задушено взвизгнула. — Медальоном?.. — переспросил он слишком быстро, и тут же мысленно поморщился; никакого контроля над собой, сплошная эмоциональная катастрофа. Мира на это ничего не сказала, лишь молча выгнув бровь и вернувшись к помешиванию того варева, которое обещало быть их сегодняшним ужином. Что-то овощное, без капли мяса, отдалённо напоминающее то ли суп, то ли рагу. Обычно Тому было всё равно, но в последнее время мясо уже начинало являться во снах. Если не брать в расчёт похлёбку Подкидыша, то Том бы, вернувшись в Хогвартс, по сути не ел бы ничего мясного в течение двух с половиной месяцев. Впрочем, он с детства привык есть, что дают, и ничего не говорить против. Какая-то еда в любом случае была лучше её полного отсутствия. — Угу, — на мгновение подняв голову, Мира отвернулась от него обратно к котелку, добавляя соли в начинающее пахнуть более-менее съедобно варево. — Корнелиус Гринлок. Какой‑то мелкий чинуша. Говорит, умерла дорогая тётушка, которая через двоюродных кузенов «почти Слизерин». Оставила ему родовой медальон и столько золота, что он вдруг перестал считать минуты в борделе. Раньше за час едва платил, хозяин его на счётчик ставил, а теперь — половину девчонок на ночь и банкет в новом особняке. Император Нерон, дракклову мать его. — Сколько он уже к вам ходит? — Том уцепился за безопасную формулировку, будто речь шла о покупателе ингредиентов, а не о клиенте борделя. — Полгода уже как, — Мира пожала плечами. — До наследства приходил по часу, два раза в месяц. Платил, как будто зуб вырывали — по монете. Том кивнул, запоминая. — Он сам это рассказывал? Про тётушку, Слизерина и всё остальное? — А кто ж ещё, — фыркнула она. — Хозяин такими сказками не делится, занят подсчитыванием прибыли. А Гринлок хвастался, как напился, всем подряд. Мне, девчонкам, бармену, табуретке. Том напряг память, вспоминая тот лесоповал, который представляло из себя генеалогическое древо Слизеринов со всеми его ответвлениями и сгнившими пнями на месте прямых семей-наследников. Хвалиться своим родством с отцом-основателем мог кто угодно, даже одна семейка маггловских аристократов, отметившихся во время войны Алой и Белой розы и выгрызших себе путь к маггловскому престолу. Он не помнил Гринлоков ни в списке вероятных родственников Слизеринов, ни в принципе в списках чистокровных семей. Впрочем, это ни о чём не говорило, он сам являлся Риддлом при том, что с детства со змеями сходился легче, чем с людьми. Был ещё вариант, что он сам не имел со Слизеринами ничего общего, являясь всего-то потомком каких-нибудь индийских змееустов с пробуждённым наследием; такое тоже могло случиться в Англии с тех пор, как Индия стала колонией. Тому нравилась версия со Слизеринами, поэтому в первую очередь он проверял те ниточки, которые вели именно к этому роду. — Он говорил, откуда этот медальон взялся? — голос вышел более ровным. — Где его раньше держали? У тётушки дома, в сейфе банка, в склепе фамильном?.. Мира фыркнула. Крышка на котелке звякнула о бортики, она выпрямилась и отошла от плиты. Изящно опустилась на край застеленной кровати, напоминая какую-то мелкую птичку, перелетевшую с ветки на ветку. На Тома уставились с откровенным любопытством. — По версии Гринлока, медальон лежал у тётушки в шкатулке, под кроватью. Открыть никто не мог, конечно, пока он, весь из себя достойный наследник, не появился. — она скривилась. — Я видела таких историй штук десять. Обычно всё заканчивается в лавке у Бёрка — он та ещё отрыжка тролля, но оценщик от Мерлина, подделок не пропускает. Имя Бёрка отозвалось знакомым холодком. Том сжал кулаки. — Ты видела медальон? — спросил он. — К сожалению, нет, — Мира с показной досадой расправила складки на подоле домашнего платья. — Обычно такие вещи не нацепляют на себя, когда идут в бордель, — Том уловил этот микромиг — улыбка дернулась, язык явно просился вперёд за скабрезностью, но Мира прикусила её в последний момент. По желудку прокатилось смешанное с отвращением облегчение. — Не знаю, как насчёт медальона, но деньги он действительно получил. Галлеонами прямо-таки разбрасывался во все стороны… Этого уже хватало, чтобы интерес перестал быть просто любопытством и превратился в задачу. Но для выводов было рано — сначала нужно увидеть всё самому. Том сглотнул, чувствуя, как неприятно стягивает кожу на затылке. Сама мысль о том, чтобы влезать в пространство, где будут пьяные мужчины и девчонки из борделя, вызывала физическое отвращение; желудок скрутило так, как после запаха дешёвых духов. — Этот банкет, — медленно уточнил он. — Он будет… как? Только мужчины и твои…? Гости с жёнами? Мира посмотрела на него как на полного идиота. Взгляд неприятный, приземляющий, но собственный вопрос и тон, больше напоминающий мямленье нерадивого студента, не выучившего билеты к экзамену, и самому Тому показались той ещё чушью. — «Мои», — Мира усмехнулась, насмешливо вскидывая брови. — Мордред, Риддл, где тебя такого сделали?.. Захотелось огрызнуться. Посмотрел бы он на неё, выросшую в пуританском приюте, где пламенную ненависть к религии умудрялись вбивать в голову вместе с такой же пламенной ненавистью к себе самому, ни одной из религиозных догм не соответствующему, а потому грязному, мерзкому, недостойному… Том сам иногда не понимал, как это может существовать внутри него: отвращение ко всему христианскому и одновременно — отвращение к людям, которые жили, нарушая христианские заветы. — Там, где не пахнет твоими клиентами, — огрызнулся Том и тут же поморщился. Только-только вышедший на продуктивное русло разговор имел все шансы вновь перерасти в катастрофу. Из-за него и его неумения сдерживаться. Стало стыдно: даже Мира уже начала улавливать места, в которых нужно притормозить, в то время как он топтался по чужим мозолям с изяществом напившегося впервые гриффиндорца. — Забудь, это всё чёртова маггловская церковь… Что на счёт банкета? Явно уколотая его репликой Мира, закатила глаза. — Что на счёт банкета? Пьяные мужики без грамма моральных принципов, мои девочки из борделя, тоже не способные похвастаться особой добродетелью… Уж не знаю, как ты себе представляешь подобного рода мероприятия с твоим «чёртовым маггловским церковным воспитанием», но жён туда никто и не думает брать, — она упёрлась локтями в колени, изящно укладывая маленький острый подбородок на ладошки. Рассказывала всё сухо, без особых эмоций, как о чём-то привычном и не вызывающим своей рутинностью никаких чувств. — А зачем тебе вообще понадобился этот банкет? Я понимаю, медальон и Слизерины… Хотя нет, не понимаю, почему именно они, но лезть в это не буду. Но банкет-то тебя чем заинтересовал?.. Том медленно выдохнул и отложил учебник. — Ты пойдёшь туда? — спросил он, проигнорировав её вопрос. — Придётся, — Мира чуть дёрнула плечом, всё ещё буравя его подозрительным прищуром. — Хозяин не любит, когда от больших заказов отказываются. Так почему ты?.. Том глубоко вздохнул, как перед прыжком с огромной высоты в озеро, в котором совершенно точно кишат гриндилоу, русалки и пара фашистских мин уронена и до сих пор не взорвалась лишь прихотью кого-то свыше. — Возьми меня с собой, — на выдохе проговорил он, быстро, чтобы не передумать. Глаза Миры округлились. На плите вскипел котелок с супом.