11 глава

      — Ну наконец-то, — улыбнулась Джинни, обнимая её с той искренностью, которой Гермионе так не хватало в последние дни. — А это кто? — добавила она, кивнув в сторону Крисса, который уже отодвинул стул для Гермионы.       Гермиона обернулась через плечо и встретилась взглядом с Криссом. Он стоял чуть позади, безупречный и сдержанный, с непроницаемым лицом.       — Выходка Малфоя, — закатила глаза Гермиона. — Он решил, что мне нужен личный телохранитель-водитель. Так что… будь знакома, Крисс.       Джинни, услышав это, хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и её глаза заблестели.       — Какой, оказывается, Малфой заботливый, — промурлыкала она, обращаясь больше к самой себе, но так, чтобы Гермиона тоже услышала. — Прямо джентльмен.       — Даже не начинай, — Гермиона быстро сделала заказ подошедшему официанту, стараясь остановить поток шуток Джинни, прежде чем он наберёт обороты.       На удивление, время пролетело незаметно.       Обе девушки, словно по негласному сговору, не поднимали тему предстоящих свадеб, говоря на отвлечённые темы.       Гермиона не стала спрашивать о Гарри, зная, как Джинни чувствительна к их расставанию, как болезненно она переживает это вынужденное решение.       Было очевидно, что обе они пытались отвлечься, заглушить внутреннюю боль под видом беззаботной болтовни.       Пока Грейнджер с аппетитом доедала свой салат, наслаждаясь каждым кусочком, Джинни, как всегда, делала фото для социальных сетей. Её телефон мелькал в руке, стараясь запечатлеть идеальный ракурс.       Улыбка на её лице была слегка наигранной, почти вымученной, а глаза, прищуренные от яркого света вспышки, казались чуть более грустными, чем обычно.       Она старательно создавала образ счастливой и беззаботной девушки, хотя Гермиона чувствовала, что за этой маской скрывается совсем другая история.       Грейнджер всё же решила тоже выложить пару фото. В этот момент, погружённая в процесс, она не обратила внимания на пришедшие уведомления от Малфоя.       Когда они всплыли на экране, она, не читая, смахнула их.       Сейчас её мир сузился до встречи с подругой и мыслей о том, как бы поскорее решить все нависшие проблемы.       — И как у тебя с Малфоем? — Джинни первая поднимает эту тему.       — Никак, — чистая правда.       Она переехала к нему в дом, но едва ли они виделись за последние пару дней.       — Уже выбрали дату свадьбы?       Гермиона покачала головой, чувствуя, как внутри неё что-то тяжелеет.       — Даже думать не хочу об этом, — прошептала она, избегая взгляда подруги. — Мы с командой столько актов пересмотрели, и пока что ни единой зацепки, как можно отменить этот закон. Это просто… безнадёжно.       Отчасти Гермиона чувствовала вину. Вину за то, что Джинни была вынуждена расстаться с Гарри из-за этого проклятого закона. Она видела, как тяжело это далось Джинни, как потускнели её глаза.       Но с другой стороны, как девушка, как подруга, она не понимала. Не понимала, почему Гарри, любимый ею Гарри, не боролся за свою любовь. Почему он так легко сдался, позволил обстоятельствам взять верх? Неужели их чувства были настолько слабы, что могли быть сломлены каким-то законом? Этот вопрос терзал ее, заставляя сомневаться в истинности чувств, которые, как ей казалось, она так хорошо понимала. Она видела, как страдала Джинни, и не могла смириться с тем, что Гарри, казалось, принял эту ситуацию с какой-то фатальной покорностью.       И Гермиона понимала, почему Джинни решилась довериться заклинанию и дать Забини шанс. Если бы она была на месте Джинни, она бы не смогла остаться с человеком, который не борется за нее, который даже не пытается.       — Что насчет Забини?       Гермиона делает глоток вина, ощущая, как согревающая жидкость приятно разливается по горлу. Второй бокал заметно ее расслабил, снял часть напряжения, позволив мыслям течь свободнее.       — Он… интересный, — Джинни закусывает губу, ее щеки слегка розовеют.       Бровь Гермионы взлетает вверх, а на губах расплывается легкая, понимающая улыбка.       — Интересный? И в каких же плоскостях он интересный? — поддразнивает она, наклоняясь вперед.       Джинни краснеет, прикрывая ладошкой рот.       — Пока что только в вертикальной, — усмехается Джинни, ее глаза сияют, а щеки краснеют. — Но он заботливый, внимательный… Он… он другой.       Гермиона видит, как со спины к Джинни приближается Забини. Её глаза расширяются от неожиданности, но он, заметив ее реакцию, прикладывает палец к губам, жестом призывая к молчанию.       — И ты думаешь, у него есть шанс? — Гермиона закусывает губу, чтобы не засмеяться.       Она смотрит на Блейза, который теперь встал за спиной Джинни, склоняя голову. Он внимательно ловит каждое слово своей невесты, и в его глазах читается смесь нежности и легкого веселья.       Джинни хихикает, явно находясь под действием вина.       — Годрик, есть, — она прикрывает глаза ладонями. — Мне так стыдно, я чувствую, что изменяю Гарри, даже когда просто облизываю взглядом этого наглого итальянца.       Блейз позади нее ослепительно улыбается. Джинни явно говорит больше, чем нужно было, и Гермиона хочет уже вскрыть карты, но подруга продолжает:       — Ты представляешь, он выходит по утрам на завтрак без рубашки! Годрик, он выглядит как шоколад.       Забини опускается к ней и шепчет на ухо.       Гермиона даже через столик слышит, что его голос звучит бархатно и соблазнительно.       — На вкус я еще лучше.       Джинни вздрагивает, ее глаза распахиваются, и она резко оборачивается, раскрыв рот от удивления.       Но вместо испуга в её глазах мелькает вызов, который она, кажется, сама себе бросила.       — Неужели итальянцев не учат, что подслушивать плохо? — с ноткой игривой укоризны говорит она, но её губы растягиваются в лёгкой, дразнящей улыбке.       — Лисичка, ты забыла, на каком факультете я учился? — ухмыляется он, и в его голосе слышится привычная ему самоуверенность.       Джинни откидывается на спинку стула, её щёки всё ещё пылают, но теперь скорее от возбуждения, чем от смущения. Она смотрит на Блейза, и в её глазах появляется что-то новое, что-то, что Гермиона раньше никогда не видела. Это не страх, не замешательство, а скорее… предвкушение.       — За плохое поведение наказывают, — бросает она. Ее голос становится ниже, глубже, в нем появляется новый чувственный оттенок.       Блейз наклоняется к ней ближе, его взгляд обжигает.       — Per me la punizione da parte tua sarà solo un piacere, — шепчет он, и каждое слово звучит как обещание.       Гермиона наблюдает за битвой взглядов и чувствует, как ее собственное сердце начинает биться быстрее.       Атмосфера между Джинни и Блейзом накаляется, становится почти осязаемой. Они буквально искрятся в присутствии друг друга. Грейнджер никогда не видела такой сдерживаемой страсти между Джинни и Гарри.       Гермиона не успевает утонуть в своих мыслях, как её вырывает из размышлений лёгкое прикосновение к плечу. Оно ощущается как удар тока. Она резко оборачивается, и её взгляд натыкается на штормовой взгляд.       — Малфой, — выдохнула она еле слышно.       Теперь она может утонуть не в своих мыслях, а в его бездонных глазах, в которых, казалось, бушует целая буря.       — Я закрыл счёт. Вы хотите ещё посидеть или домой? — Малфой обратился ко всем и ни к кому одновременно.       — Я могла сама оплатить, — произнесла Гермиона, её голос прозвучал чуть резче, чем она ожидала.       Малфой лишь закатил глаза, возвращая внимание к друзьям.       — Домой, — отрезает Блейз после мимолетного взгляда на Джинни.       Гермиона оглядывается в поисках Криса. Но прежде чем она успела произнести его имя, раздался голос Малфоя, спокойный, но с той же стальной ноткой, что звучала ранее:       — Я сам тебя отвезу, — его взгляд теперь был направлен только на неё.       — Ты мне никто, чтобы решать за меня, — наконец взрывается Гермиона, её голос дрожит от сдерживаемой ярости.       Ей надоела эта игра в заботливого жениха. Она слишком привыкла всё нести на своих плечах, и даже попытка забрать у неё хоть каплю ответственности выводит её из равновесия.       Джинни, ощутив накаляющуюся атмосферу, быстро переводит тему, пытаясь сгладить острые углы.       — Уже поздно, я устала, — говорит она, её голос звучит устало, но в нём чувствуется и искреннее желание избежать конфликта. — Может, правда, посидим в следующий раз?       Её слова повисают в воздухе, давая передышку, но Гермиона чувствует, что этот спор с Малфоем ещё не окончен.       Гермиона сидела в машине, сжимая челюсти так сильно, что, казалось, вот-вот заскрипят зубы.       Сначала Малфой приставляет к ней водителя по совместительству с охранником, теперь он на пару с Забини прерывает их вечер с Джинни, вторгаясь в её личное пространство, не спрашивая разрешения, не считаясь с её желаниями.       Она была взрослой девушкой, самостоятельной и независимой, и её до ломоты в пальцах бесило, что за неё решают, что ей делать.       И ещё сильнее её бесило то, что он говорил это таким спокойным, уверенным и непробиваемым тоном, что невозможно было устоять, не потеряв при этом остатки самообладания.       Ей хотелось кричать, спорить, обрушиться на него лавиной обвинений и вопросов, но что-то её останавливало.       В голове роились мысли. Почему он так себя ведет? Почему он так упорно пытается контролировать её? Ревность? Забота? Или что-то еще, что она не могла понять? И что ей делать со всем этим?       Ответов не было, только клубок противоречий и растущее чувство раздражения.       В момент, когда её гнев достиг пика, рука Малфоя легко задела её плечо, когда он потянулся за ремнем безопасности.       Это мимолетное прикосновение, столь обыденное и столь парализующее, заставило ее замереть. Его пальцы на мгновение задержались на ткани ее одежды, и Гермиона почувствовала, как по коже пробежал легкий озноб.       Все ее мысли, вся ее злость, вся ее решимость — всё это отступило, оставив ее наедине с этим неожиданным, едва уловимым касанием.       Малфой плавно наклонился к ней. Аромат его парфюма, терпкий, древесный, с легкой, едва уловимой ноткой цитруса и табака, заполнил каждый дюйм легких Гермионы, вытесняя все посторонние запахи и мысли.       Он был таким же сложным и многогранным, как и сам Драко, и она, к своему полному удивлению, обнаружила, что этот аромат нравится ей все больше с каждым разом.       Его губы оказались всего в паре дюймов от ее уха, и Гермиона почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь. Дыхание перехватило, легкие сжались, из-за невозможности вместить этот новый, неожиданный прилив ощущений.       Грейнджер чувствовала жар, исходящий от его тела, этот теплый, плотный воздух, который обволакивал ее, проникая под кожу.       Находясь так близко к нему, Гермиона ощутила не только раздражение, но и что-то другое — странное, тревожное притяжение, смесь страха и любопытства, которая заставляла ее сердце биться быстрее, не от злости, а от чего-то совершенно нового.       — Надо пристегнуться.       Движение было плавным, почти нежным. Он аккуратно потянул ремень безопасности, его пальцы на мгновение коснулись ее локона, прежде чем защелкнуть замок.       У нее закружилась голова, и ей оставалось только надеяться, что это реакция на выпитое вино, а не на низкий, бархатный голос Малфоя.       Гермиона сглотнула комок в горле, прикрывая глаза. Ей хотелось отстраниться, дать себе хоть секунду, чтобы прийти в себя, но тело её, казалось, не слушалось.       — Я не маленький ребенок, — со скрежетом в зубах выплюнула она. — Малфой. Прекрати все решать за меня. Пристегиваться я тоже умею.       — Это называется воспитание, Грейнджер.       — Ты нарушаешь мои личные границы, — парировала она.       — Тебе нужно привыкать к тому, что за тобой ухаживают.       Малфой завел мотор, отводя от неё взгляд. Холодные огни проезжающих машин полоснули по его лицу, подчеркивая резкие линии скул и жесткий изгиб плотно сжатых губ.       — Принудительный брак или нет, — закончил он, и в его голосе послышалась усталость.       Гермиона фыркнула, закусывая губу.       — Это выглядит как гиперопека, — наконец произнесла она, её голос звучал тише, — тебе обязательно всё контролировать?       Размытые пятна городских огней замелькали за окном, превращаясь в расплывчатые полосы света, пока она ждала ответа, затаив дыхание.       — Да, Грейнджер. Большую часть своей жизни я ничего не контролировал.       Он горько усмехнулся.       — С тех пор как я себя помню, моя жизнь была расписана по минутам. Каждый мой шаг, каждое слово, каждое решение — всё было предопределено. Я был лишь пешкой в игре, которую вели другие. Мой отец, моя фамилия — всё это диктовало мне, кем я должен быть, что должен чувствовать, кого должен ненавидеть. Я боролся, да, я пытался вырваться, но каждая попытка лишь глубже затягивала меня в эту трясину. Меня учили быть сильным, быть безупречным, быть… мной. Тем Малфоем, которого все знали. Но кем я был на самом деле? Я сам не могу ответить на этот вопрос.       Он хрустнул костяшками пальцев, резко возвращая руки на руль.       — Возможно, я сломался в тот момент, когда понял, что моя жизнь мне не принадлежит. И теперь… — он снова сделал паузу, и в этот раз его взгляд, казалось, скользнул по ней, но не задержался, — да, сейчас я контролирую то, на что могу повлиять.       Гермиона молчала. Казалось, он не сказал ничего из того, чего она не знала, или, по крайней мере, не догадывалась. Но он сказал так много.       Хотелось что-то сказать. Но слова тонули в потоке мыслей.       Воздух в машине внезапно стал густым от напряжения. Гермиона почувствовала, как по её коже бегут мурашки не от холода, а от наэлектризованной тишины, нарушаемой лишь ровным звуком мотора.       Гермиона резко отвела взгляд в боковое окно, закусив губу, чтобы подавить нелепый, предательский смешок, рвущийся из неё.       — Я сказал что-то смешное?       Она заставила себя обернуться к нему, медленно, преодолевая сопротивление натянутой между ними атмосферы. Её пальцы судорожно сжали складку ткани на колене.       Грейнджер старалась выровнять дыхание, скрыть улыбку, которая, несмотря ни на что, пробивалась сквозь её смятение.       — Если честно, — начала она иронично, — несколько раз я думала о том, что у тебя есть чувства ко мне. Отсюда вся эта забота и принятие.       Малфой усмехнулся, и в уголках его глаз собрались маленькие, почти незаметные морщинки.       — Уж прости, Грейнджер, — произнес он, его голос был обволакивающим и мягким, как бархат. — Но я никогда не позволял себе даже на мгновение рассматривать тебя как девушку, — сказал он, и в его голосе, несмотря на усмешку, прозвучала нотка той же горькой правды, что и раньше. — С нашей историей, — он сделал легкий, изящный жест ладонью, очертив в густом воздухе невидимую, но ощутимую пропасть, разделявшую их, — это было бы утопично. Золотая девочка никогда не была бы с таким, как я.       Драко сделал паузу, подъезжая к воротам.       — Если запрещаешь себе мечтать о чём-то, — продолжил он, и его голос опустился до интимного, проникновенного шепота, — то не испытываешь фиаско.       Это было так горько и так… логично для него.       — Интересная теория. Но я придерживаюсь другого мнения, — почти механическим жестом она заправила выбившуюся прядь за ухо, собираясь с мыслями. — Всю жизнь мне твердили, что этот мир не для меня, что маглорождённой женщине не место в политике. Как видишь, — она бросила взгляд на его профиль, очерченный тусклым светом приборной панели, — нет ничего невозможного.       Малфой молча смотрел на дорогу, его пальцы постукивали по рулю.       — Ты всегда была такой? — спросил он, и в его голосе не было прежней колкости, скорее, искреннее любопытство. — Всегда так упрямо шла против течения?       Гермиона кивнула, не отводя взгляда.       — Если течение несло меня в неправильном направлении, — ответила она, — да. Всегда.       Он сдержанно усмехнулся.       — Ты из тех, кто считает, что звёзды можно достать руками.       — А ты из тех, кто считает, что если ты не можешь достать звезду, то её и не существует, — парировала Гермиона. — И кто из нас глупец?       Малфой рассмеялся. Настоящим, коротким, немного хриплым смехом, который, казалось, удивил даже его самого.       — Меня ещё никогда не называли глупым, Грейнджер.       — Что ж, — она позволила себе наконец улыбнуться, — хоть в чём-то я буду первой.       Штормовой взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на губах.       — Почему же, ты первая и единственная девушка, ударившая меня. И, надо признать, довольно сильно для четырнадцатилетней девчонки.       — Не буду извиняться, ты заслужил.       — Несомненно.