17 глава

      Они аппарировали, и мгновение спустя твёрдая земля вновь оказалась под ногами.       Перед ними раскинулось пустынное поле, залитое мягким светом предзакатного солнца. Трава, тронутая золотистыми лучами, шелестела едва слышно. Воздух пах свежестью и землёй, с лёгким ароматом дыма, доносившимся откуда-то издалека.       Забини медленно обвёл взглядом пейзаж. Впереди, на фоне багровеющего неба, вырисовывался силуэт большого, покосившегося дома.       Нора.       Джинни, стоявшая рядом с Блейзом, сделала едва заметный, нервный вдох.       — Мы предлагали родителям сделать ремонт после войны, но он хранит слишком много воспоминаний.       Забини медленно повернулся к ней. В его глазах вспыхнул тёплый свет, когда он увидел, как солнечный луч скользнул по её лицу, подчёркивая тонкие черты и задумчивый взгляд.       Не говоря ни слова, он обнял её за плечи, притягивая ближе. На его лице расплылась ослепительная улыбка — та самая, от которой у Джинни начинало замирать сердце. Мулат почувствовал, как её тело, сначала напряжённое, постепенно начало расслабляться, прижимаясь к его боку.       — Тебе не должно быть стыдно.       Джинни чуть опустила взгляд, её пальцы нервно теребили край рукава.       — Я не стыжусь, я горжусь своим домом. Но по сравнению с твоим особняком… — она запнулась, пытаясь подобрать слова.       — Нашим, лисичка, — перебил он, и его улыбка стала шире, наполняя её теплом и нежностью.       Он наклонился, и его губы легко коснулись её виска — мимолётное, но невероятно значимое прикосновение, от которого по её коже побежали мурашки.       — Сколько раз я должен повторять, чтобы ты поняла это?       Джинни наконец расслабила плечи и выдохнула.       — Хорошо, — улыбнулась она. — Но предупреждаю, там будет много народу.       — Насколько много?       — Увидишь, — подмигнула она.       Наконец перед ним вновь была та самая Джинни — неукротимая, острая на язык, та, чья энергия и страсть заставляли его кровь кипеть.       Подходя к немного перекошенному, но такому уютному и несуразному строению, Забини нежно сжимал ладонь своей невесты. Её пальцы слегка дрожали в его руке — то ли от волнения, то ли от прохладного вечернего ветра, который игриво перебирал рыжие пряди её волос.       На пороге их уже ждала Молли Уизли в изящном ажурном фартуке, вышитом мелкими цветочками. Её лицо, обрамленное мягкими рыжеватыми локонами, озаряла лучезарная материнская улыбка.       — Родные мои, проходите скорее внутрь! Ужин почти готов, — её голос, тёплый и мелодичный, был так непохож на строгую аристократическую манеру его собственной матери.       Он на мгновение замер, вглядываясь в черты женщины, которая почти не изменилась с их последней встречи в Косом переулке пару лет назад, — лишь добавилось несколько едва заметных морщинок вокруг глаз.       — Миссис Уизли, — мулат обворожительно улыбнулся, склонив голову в почтительном поклоне. — Прекрасно выглядите.       Он вытащил из внутреннего кармана пиджака уменьшенную бутылку эльфийского вина, возвращая ей первоначальный вид.       — Вы меня смущаете, молодой человек, — Молли слегка покраснела и приняла презент, пропуская их внутрь. — Ну, не стойте, проходите-проходите!       Едва они переступили порог, их чуть не сбил с ног пролетевший ураганом поток рыжих веснушчатых детей, которые задорно смеялись, пытаясь поймать друг друга.       Дом бурлил жизнью. Все чем-то занимались, кто-то помогал Молли накрывать на стол. В гостиной, утопающей в мягких оттенках янтаря и золота, собрались несколько взрослых — их голоса сливались в приятный гул, перемежаемый смехом и тёплыми перебранками.       Блейз осторожно огляделся, пытаясь выхватить каждое лицо, вспомнить тех, кого знал по Хогвартсу.       Он узнал Рона и Лаванду Браун, которые учились с ним на одном курсе. Девушка сидела в широком, мягком кресле, поглаживая заметно округлившийся животик, и счастливо болтала с Роном, который выглядел солиднее, чем в студенческие годы.       В дальнем углу кухни мелькнули платиновые волосы Флёр Делакур, её он помнил по Турниру трех волшебников. Салазар, сколько же времени прошло с тех пор. Сейчас, спустя годы, её красота не утратила блеска, но в ней по-прежнему чувствовалась некая отстраненность, её черты показались Блейзу холодными, в отличие от Джинни, каждая черта которой пропитана солнцем и нежностью в сочетании с горячим характером.       Он узнал ещё несколько рыжих братьев, которые учились в Хогвартсе, но не мог вспомнить их имён.       Джинни, увидев его замешательство, хихикнула в ладошку.       — Ты привыкнешь, — прошептала она, сжимая его руку.       — Dio, dammi la forza, — тихо пробормотал мулат, мысленно взывая к небесам.       Они устроились на небольшом диванчике в гостиной. «Небольшой» — слово эхом отозвалось в сознании, заставляя окинуть взглядом пространство. Диван, явно видавший лучшие времена, слегка провис под их весом, а обивка местами потерлась, обнажая нити основы. Но в этой скромности было что-то трогательное, почти волшебное. Блейз подумал, что для такой огромной семьи, где каждый уголок наполнен жизнью и смехом, подобные мелочи кажутся несущественными. Уютная обстановка, тёплый свет, аромат домашней еды и бесконечная любовь, окутывающая каждого члена семьи, вытесняли любые мысли о материальных неудобствах.       — Вы уже назначили дату свадьбы? — непринуждённо обратилась Джинни к одному из братьев.       Блейз вновь попытался вспомнить его имя. Этого мужчину… где-то он его видел. Возможно, в Министерстве? Но даже это осознание не помогло. Зато его внешний вид резко выделялся на фоне остальных: тёмно-серый костюм в тонкую полоску, идеально выглаженный, с аккуратным галстуком, контрастировал с клетчатыми брюками Рона и небрежными льняными рубашками других братьев.       — Да, на следующей неделе, — ответил мужчина холодно, почти отстранённо.       И только сейчас Блейз понял, что, скорее всего, его тоже коснулся закон, и он не особо рад выбору своей будущей супруги.       — Джин, — оживился Рональд, — а ты будешь освещать домашний матч на следующей неделе?       — Ага, — загорелась Джинни.       — А ты сможешь достать билеты? — с надеждой спросил рыжий, слегка подавшись вперёд.       — Думаю, да.       — Вы о матче «Торнадос» с «Соколами»? — поинтересовался Блейз, чувствуя, как в нём просыпается интерес.       Рон радостно кивнул, его лицо расплылось в широкой улыбке.       — Именно! Это будет нечто!       — Я бы тоже хотел сходить, — сказал Забини.       Белокурая девочка отчитывала детей помладше, которые весело гонялись за детским летающим снитчем. Рон, смотря на малышню, не удержался от шанса подразнить сестру.       — А ты уже рассказала Забини, как в детстве визжала, когда Джордж подкинул тебе заводного снитча в кашу? Он так и нырял туда-сюда, а ты пыталась его поймать ложкой, пока мама не заметила!       Джинни вспыхнула, но её возмущение тут же сменилось коварной улыбкой. Она повернулась к брату, предвкушая месть.       — А ты кричал, как девчонка, когда я подложила тебе в ботинок паука! — парировала она, показывая язык, и теперь уже все в гостиной расхохотались.       Блейз наблюдал за этой перепалкой с умилением. Он вдруг осознал, что никогда прежде не видел столько искренней радости в одном помещении.       Джинни наклонилась к его уху, опаляя кожу горячим дыханием.       — Ты правда хочешь сходить?       Он кивнул, смотря в пронзительные глаза.       — Что не сделаешь ради будущего супруга, — прыснула она. — Но билеты будут в ложе для журналистов.       — Думаю, с билетами я справлюсь сам, — самодовольно ухмыльнулся он.       Джинни хотела что-то ответить, но тут в комнату впорхнула Молли с огромным блюдом, от которого поднимался ароматный пар.       — Всё, хватит болтать! — её голос звучал притворно строго. — Пока еда не остыла, садимся за стол. После согревающих чар она не такая вкусная.       Когда все заняли место за столом, она ловко расставила тарелки, попутно раздавая указания:       — Рон, перестань тянуть булочки раньше всех! Джордж, не подкладывай перец в еду Перси — я вижу! Джинни, помоги мне с соусами…       Пока семья суетилась вокруг стола, перебрасываясь шутками и помогая друг другу, Блейз невольно задумался о том, как сильно этот дом отличается от его собственного. Там всё было выверено до мелочей: строгие линии, приглушённые тона, безупречный порядок. Здесь же царил хаос, но какой-то удивительно гармоничный. Стулья сдвигались, кто-то случайно задевал соседа, тарелки звенели, а смех перекрывал даже звон посуды. Но в этом беспорядке было что-то настоящее, живое.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

      Ужин закончился под громкий, весёлый гул, наполнивший каждый уголок Норы. В воздухе всё ещё витал аромат подгоревшего пудинга — виной тому, разумеется, был Джордж, который, не удержавшись от очередного эксперимента, решил «улучшить» духовку с помощью нового изобретения.       Прощались десятком обещаний заглянуть снова в ближайшее время — как только Молли снова испечёт свой фирменный яблочный пирог. Джинни, обнимая миссис Уизли на прощание, почувствовала, как в груди разливается тепло. Молли прижала её к себе с такой силой, что на мгновение стало трудно дышать, но это было приятно — так, как может быть только в объятиях матери.       — Возьми вот это, — прошептала Молли, вручая ей пакет с остатками пирогов. — И не забывай заходить, хорошо? Мы всегда рады тебе… и Блейзу.       В душе она была уверена, что любовь семьи к Гарри будет всплывать в течение вечера, но родители были на сто процентов уверены в заклинании, поэтому со всей душой приняли Блейза, не поднимая тему войны.       Спустя пару часов шумная суматоха начала утихать. Дети, давно выбившиеся из сил, были отправлены спать. Им же оставалось лишь переброситься парой слов с Перси о предстоящей свадьбе, обсудить детали и невесту, которую ему выбрало заклинание.       Счастливая улыбка расцвела на её лице, когда они вышли из камина в поместье. Это место так быстро стало для неё домом, хотя и кардинально отличалось от Норы. Возможно, дело было в том, что бывший слизеринец делал всё, чтобы она чувствовала себя здесь комфортно. То, что он большую часть дня ходил без рубашки, демонстрируя свои идеально очерченные мышцы, и отпускал пошлые шуточки, которые заставляли её краснеть, было не в счёт.       Джинни закусила губу, вспоминая, как легко Блейз влился в домашнюю обстановку в Норе. Он смеялся над шутками Джорджа, вежливо отвечал на вопросы Молли, поддерживал разговор с Перси и даже умудрился рассмешить Рона, рассказав какую-то историю из школьных времён. Он был… идеален.       — Что такое? — Блейз, почувствовав её взгляд, повернулся к ней.       Мулат уже снял пиджак и теперь неторопливо расстегивал запонки на рубашке.       — Ты был великолепен, — она хитро улыбнулась, наблюдая, как он стягивает рубашку. — Мама очарована.       — Только Молли? — ухмыльнулся он, небрежно бросая рубашку на ближайшее кресло.       Возможно, всему виной было эльфийское вино, которого Джинни выпила чуть больше, чем следовало, или то, как невыносимо привлекательно выглядело его тело в мягком свете камина.       Но прежде всего виноват был Забини — он подошёл непозволительно близко, сокращая расстояние между ними до минимума. Её взгляд невольно задержался на его полных губах, и она почувствовала, как внутри всё сжалось от предвкушения. Сопротивляться своим желаниям становилось всё труднее с каждым днём. И, возможно, она заслужила небольшую поблажку.       — Все в порядке? — спросил он, слегка нахмурившись, заметив её ступор.       Черт, она пялилась на него слишком долго, так и не ответив на его вопрос.       — Д-да, — выдохнула она, пытаясь сбросить наваждение.       Годрик, всё было не в порядке. Она до зуда в коже хотела прикоснуться к нему, а губы покалывало от предвкушения. За всё время, что они жили вместе, Забини, казалось, мог только отпускать пошлые шуточки, но так и не предпринял ни единой попытки поцеловать её с тем же желанием, которое она видела в его глазах.       Возможно, ему нужен намек? Очень, очень явный намек, что она тоже этого хочет.       Джинни сделала то, что умела лучше всего: она перестала думать и начала действовать.       Она решительно шагнула вперед, сократила то ничтожное расстояние, что ещё разделяло их, и положила ладони на обнажённые, широкие плечи. Кожа под её пальцами оказалась гладкой и горячей, а под ней отчётливо проступали напряжённые мышцы.       Блейз издал короткий, сдавленный звук — смесь удивления и, кажется, облегчения. Он не успел отшатнуться, не успел даже вдохнуть, а она уже приподнялась на цыпочки, касаясь его губ своими.       Поцелуй вышел напряжённым и нетерпеливым — словно она пыталась взять от этого мгновения всё, пока разум не успел опомниться и остановить её. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Наконец-то».       Блейз замер на долю секунды, а потом его руки мгновенно сомкнулись вокруг талии, притягивая её к себе с неожиданной силой. Джинни почувствовала, как длинные пальцы впиваются в её бока, как сильное тело прижимается к ней вплотную — горячее, настоящее, его.       Эндорфины от поцелуя ударили в голову сильнее, чем эльфийское вино. Мир вокруг растворился, остались только ощущения: его дыхание на коже, руки, губы, которые теперь исследовали её рот с такой жаждой, что подкосились колени.       Наконец-то она могла прикоснуться к нему по-настоящему — изучить горячее тело, широкие плечи, рельефную спину, сильные руки, всё то, что она так долго облизывала взглядом, сдерживая желание.       Джинни скользнула руками вверх по его спине, ощущая под пальцами напряженность мышц, и прижалась плотнее, игнорируя остатки самообладания. Всё, чего она хотела, — это раствориться в нём.       Когда Блейз отстранился на несколько дюймов, его глаза показались ей чёрными — затуманенными, потемневшими от желания.       — Dolcezza mia, — прошептал он, облизав губы, прожигая её взглядом, который требовал большего. Его голос звучал низко, хрипло, почти умоляюще.       Она успела только глубоко вздохнуть, прежде чем сильные руки подхватили её под ягодицы, поднимая над полом. Джинни инстинктивно обвила ногами крепкий торс, прижимаясь теснее, ощущая, насколько сильно задралось её платье.       Блейз сделал несколько шагов вперед, прижимая её к стене, и губы снова впились в неё — отчаянно, жадно. Это было столкновение двух стихий: её огненной напористости и его долго сдерживаемой, почти ледяной страсти, которая теперь прорвалась наружу.       Поцелуй стал долгим, глубоким, почти болезненным от интенсивности.       Его руки скользили по бёдрам, приподнимая подол платья всё выше, обнажая кожу, которую тут же обжигали его пальцы. Каждый миллиметр тела таял под его ладонями — там, где они касались, вспыхивали искры, растекались волны жара, заставляя выгибаться навстречу.       Поцелуй становился всё глубже, отчаяннее. Их языки сплетались в неистовом танце, то замедляясь, то ускоряясь, проверяя границы дозволенного. Блейз слегка отстранился, лишь чтобы провести губами по подбородку, шее, вдохнуть аромат её кожи, а затем снова обрушиться на припухшие губы с новой силой.       — Voi… — он прервался на полуслове, голос дрогнул, когда она провела ногтями по его спине, оставляя неглубокие царапины. — Mi fai impazzire….       Её ответ утонул в новом поцелуе — на этот раз медленном, тягучем.       Джинни чувствовала, как её разум тонет в водовороте ощущений. Запах его кожи — терпкий, мужской, с лёгким оттенком древесного одеколона — заполнял лёгкие, смешиваясь с ароматом их разгорячённых тел. Звук прерывистого дыхания эхом отдавался в ушах, а стук сердец сливался в единый бешеный ритм.       Он приподнял её выше, и она инстинктивно сжала ноги вокруг его бёдер, чувствуя, как напряжённый член упирается в неё сквозь тонкую ткань белья. Это было слишком, невыносимо хорошо — настолько, что у неё онемели пальцы на ногах, а в животе завязался тугой узел желания.       Когда он оторвался, их губы были опухшими, дыхание сбитым, и оба были на грани потери контроля.       Блейз осыпал её шею, ключицы, линию челюсти быстрыми, жадными поцелуями. Его губы были горячими, оставляя на её коже влажные следы, которые тут же обдавало прохладным воздухом комнаты. Когда мулат добрался до чувствительной ямки у основания шеи, Джинни невольно выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. Её пальцы судорожно вцепились в его плечи, ногти слегка царапали кожу, а из горла вырвался тихий, сдавленный стон.       — Sì, — промурлыкал он ей в шею, голос прозвучал низко, почти утробно. — Сможешь стоять?       Джинни кивнула, едва осознавая вопрос. Когда она опустила ноги на пол, потеряв столь необходимое трение с его пахом, по ней прокатилась волна разочарования — острая, почти болезненная. Но уже через мгновение она откинула голову назад, прислонившись затылком к холодной стене. Контраст между обжигающими губами Блейза и ледяной поверхностью заставил вздрогнуть, но в этом было что-то завораживающее — будто два противоположных мира сливались в ней.       Забини не заставил себя ждать. Его рот вновь прижался к её коже, на этот раз медленнее, тягуче, словно он смаковал каждый миллиметр. Язык очертил изгиб её ключицы, а зубы слегка прикусили нежную кожу у основания шеи. Джинни задохнулась от ощущения — смесь боли и удовольствия пронзила её, заставляя пальцы на ногах поджиматься, а колени дрожать.       Сильные руки скользнули вверх по талии, обводя её изгибы, поднимаясь к рёбрам, пальцы дрожали, то ли от напряжения, то ли от едва сдерживаемого желания.       — Ты такая… — он прервался, словно не мог подобрать слова, а затем выдохнул: — Strega deliziosa.       Пока он спускал платье с её плеч, в голове Джинни начали метаться хаотичные мысли. «Что она творит?» Этот вопрос вспыхнул ярким тревожным огоньком, но тут же потонул в океане ощущений, которые Блейз пробуждал каждым прикосновением.       Но через мгновение её разум на секунду прояснился, и она увидела себя словно со стороны: прислоненную к стене, с полуспущенным платьем, с пылающим лицом и дрожащими губами. Рыжие волосы разметались, пряди прилипли к влажному от пота лбу. Это было… безумие. Она никогда не позволяла себе такого — ни с кем. Даже с Гарри.       Гарри. Гарри. Гарри.       Имя пробивалось сквозь охватившую дымку желания, разворачивая её сознание. Перед глазами вспыхнули образы: тёплая улыбка Гарри, застенчивый взгляд, тот особенный свет в глазах, когда он смотрел на неё…       Девушка вздрогнула. Блейз воспринял это как продолжение их страстной битвы, его руки крепче сжали талию, а губы вновь прижались к шее.       Но Джинни уже не могла. Её пальцы, ещё мгновение назад с такой страстью вцепившиеся в его плечи, внезапно ослабили хватку. Она чуть отстранилась — едва заметно, но этого хватило, чтобы Блейз замер. Его руки всё ещё обнимали её, но в позе появилась настороженность.       — Что такое, mia cara? — прошептал он, и в его голосе прозвучала тревога.       Джинни попыталась ответить, но слова застряли в горле. Она давилась ими, чувствуя, как внутри разрастается пропасть между тем, чего хочет её тело, и тем, что диктует разум. Мысли метались, ускользали, оседая тяжестью на кончиках пальцев.       Блейз медленно отстранился, всматриваясь в её лицо. Его глаза, ещё недавно затуманенные желанием, теперь прояснились. Он увидел — или почувствовал — что-то в её взгляде. Что-то, что заставило его руки медленно опуститься.       — Джинни… — начал он, но она подняла ладонь, пытаясь остановить его слова.       Прикрыв глаза, она попыталась выровнять дыхание. Холодная стена за спиной вдруг стала единственным якорем в этом хаосе.       «Предательница, изменница», — пронеслось в голове, на этот раз отчётливо, безжалостно.       — Прости, — наконец выдохнула она, голос звучал хрипло. — Я… не могу.       Блейз не отступил, но в его позе больше не было прежней напористости. В глазах мелькнуло что-то сложное — смесь разочарования в себе и понимания.       — Я сделал что-то не так? — спросил он тихо, в вопросе было больше заботы, чем досады.       Джинни покачала головой, но движение вышло неуверенным. Она потянула края платья вверх, прикрывая обнажённые плечи, будто это могло вернуть ей ощущение контроля. Ткань казалась слишком тонкой, неспособной защитить от бури внутри.       — Я просто… — она запнулась, подбирая слова. — Это слишком быстро.       Слёзы хлынули из её глаз — горячие, жгучие, неудержимые. Они катились по пылающим щекам, оставляя влажные дорожки, и она не пыталась их стереть. Всё внутри рушилось, смешиваясь в один клубок боли, стыда и невысказанного желания.       Не дожидаясь ответа, не глядя на Блейза, она рванулась вперёд. Ноги сами понесли её в спальню, едва разбирая дорогу за пеленой слёз. Каждый шаг отдавался эхом в пустой голове: «Что я наделала? Что теперь будет?»       Дверь захлопнулась за ней с тихим щелчком — слишком тихим для того шторма, что бушевал внутри.       Уизли облокотилась на дверь, соскальзывая вниз по деревянной поверхности. Колени подкосились, и она опустилась на пол, обхватив себя руками, пытаясь удержать осколки собственного «я», рассыпавшиеся в этот миг.       В ушах стучала кровь, а в груди разгорался пожар стыда, обжигающий изнутри. Слёзы катились по щекам — горячие, неудержимые, они оставляли влажные дорожки, остывающие на коже.       Джинни сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, пытаясь физической болью заглушить душевную. Но это не помогало. Воспоминания накатывали волной — моменты счастья, клятвы, обещания, которые она давала не только ему, но и самой себе.       Дыхание вырывалось рваными всхлипами. Она прижала ладони к лицу, пытаясь спрятаться, отгородиться от реальности. Но реальность была здесь — в тихом шорохе платья, прилипшего к влажному от пота телу, в остаточном жаре на коже, где ещё мгновение назад касались его губы, в аромате его одеколона, всё ещё исходившем от неё.       — Лисичка, давай поговорим, — послышался голос за дверью.       Мягкий, осторожный, с ноткой тревоги. Он не пытался войти, не настаивал — просто ждал, давал ей знать, что он здесь.       Истерика накрыла её новой волной. Она предала двоих мужчин. Как можно было позволить целовать себя одному, когда в мыслях был другой?       Слёзы хлынули с новой силой, горячие, жгучие. Она прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить всхлипы, но они вырывались наружу — тихие, отчаянные, разрывающие грудь.       «Как я могла? Как я могла так поступить с ними двумя?»       Когда слёзы наконец начали замедлять свой бег, оставляя на щеках влажные дорожки, Джинни замерла в полумраке комнаты. В тишине она услышала собственный прерывистый вздох — и вместе с ним в голове всплыл мучительный вопрос: могли ли вообще появиться чувства к кому-то, если сердце уже занято?       Как бы поступила Гермиона?       Она бы расставила всё по полочкам. Взяла бы перо, лист бумаги и вывела чётким почерком три колонки: «Прошлые обязательства», «Настоящие чувства», «Будущие последствия». Потом скрупулёзно проанализировала бы каждый пункт, взвесила все «за» и «против», а в конце вынесла бы вердикт — холодный, логичный, не оставляющий места сомнениям.       Но Джинни не была Гермионой. Её сердце не желало подчиняться логике. Оно билось в хаотичном ритме, разрываясь между привычным, безопасным прошлым и манящей неизвестностью будущего.       Могла ли она сказать, что всё ещё любит Гарри?       Этот вопрос она задавала себе не впервые. Но теперь, в тишине, наедине с собой, не было смысла прятаться за вежливыми полуправдами или привычными фразами. Девушка закрыла глаза, пытаясь уловить в глубине души тот самый огонь, который когда-то пылал при мысли о нём.       И поняла: нет.       Любовь не исчезла — о нет, она никуда не делась. Но она переросла во что-то иное. Тёплое, надёжное, почти родственное. Как любовь к брату, как привязанность к близкому другу, как благодарность человеку, с которым делила столько воспоминаний — смешных, трогательных, порой горьких, но всегда своих.       Она вспомнила, как Гарри держал её за руку после битвы за Хогвартс — его пальцы были холодными, но в этом прикосновении было столько тихой поддержки, столько невысказанной заботы. Вспомнила его объятия — крепкие, надёжные, но… не волнующие.       Его прикосновения больше не вызывали дрожь в теле, не заставляли сердце биться чаще, не пробуждали в ней того головокружительного, почти болезненного желания, которое она теперь знала по-настоящему. Они были… комфортными, безопасными, но не вызывали бабочек в животе.       Уизли прижала ладони к пылающим щекам, пытаясь осознать, когда именно всё изменилось. Когда нежность превратилась в привычку? Когда страсть угасла, оставив после себя лишь тёплый, но тускнеющий свет?       Может, это случилось постепенно — капля за каплей, день за днём, пока она не заметила, что смотрит на Гарри не как на возлюбленного, а как на родного человека, без которого её жизнь была бы неполной, но без которого она могла бы жить дальше.       Не будь этого закона, осталась бы она с Гарри до конца жизни?       Мысль пронзила её, как молния — резкая, беспощадная, но в то же время освобождающая.       Нет. Этого бы не случилось.       Определение совместимости просто заставило её открыть глаза раньше, чем она смогла признаться в этом себе. Оно сорвало завесу, обнажив правду, которую она так долго не хотела видеть.       У них с Поттером не было будущего. Не в том смысле, в каком она представляла его в юности — с трепетом, с замиранием сердца, с ощущением, что рядом с ним она становится лучше, сильнее, живее.       Они были друзьями. Близкими, дорогими друг другу людьми. Но не парой. Не теми, кто смотрит в одну сторону, мечтая о совместном завтра. Не теми, кто просыпается с мыслью: «Я хочу прожить эту жизнь с ним».       И от этой правды, такой простой и такой болезненной, ей вдруг стало легче дышать.       Потому что теперь она знала: дело не в том, что она перестала любить Гарри. Дело в том, что её любовь изменилась. И это не было предательством.       А с Блейзом…       При одной мысли о нём внутри вспыхивало то самое пламя — неукротимое, пьянящее, почти пугающее своей силой. С ним всё было иначе.       С ним она снова чувствовала себя женщиной. Не сестрой, не подругой, не соратницей — а желанной, притягательной, опасной в своей женственности. Когда он смотрел на неё, она физически чувствовала, как кровь разгоняется по венам, как кожа горит под этим взглядом, как внутри разгорается что-то дикое, необузданное.       Его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой — проникал под кожу, отзывался дрожью в кончиках пальцев. А его итальянский, Годрик, он кружил ей голову. А когда он касался её… О, эти прикосновения! Они не были осторожными, не были вежливыми. Они будили в Джинни то, что она давно считала потерянным. Она помнила, как длинные пальцы скользнули по её запястью — и по всему телу прокатилась волна жара, от которой подкосились колени. Помнила, как он наклонился к ней, и дыхание сбилось, потому что она чувствовала его — каждой клеточкой, каждым нервом. Помнила, как его губы коснулись шеи, и мир на мгновение перестал существовать. Остались только он, его тепло, его запах — терпкий, мужской, сводящий с ума.       Но это не делало ситуацию проще.       Потому что теперь она понимала: её чувства к Гарри никогда не были неправильными. Они были настоящими — просто другими. Это была любовь, выросшая из доверия, из общих побед и поражений, из тысяч маленьких моментов, когда они просто были рядом. Это была любовь-дружба, любовь-поддержка, любовь-привязанность. И она не могла — не хотела — отрицать её ценность.       А влечение к Блейзу… Оно тоже было настоящим. Не мимолётным капризом, не игрой воображения. Оно билось в ней, как второе сердце, оно заставляло её чувствовать себя живой, желанной, женщиной. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что теперь она понимала: нельзя просто взять и вычеркнуть одно чувство, чтобы освободить место для другого.       Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Воздух, казалось, был напитан её смятением — он застревал в горле, не желая проникать глубже.       Что дальше?       Разве не должно быть легче от знания, что Блейз — её идеальная пара, которую выбрала магия? Заклинание сработало. Оно подтвердило совместимость, свело их вместе, словно говоря: «Вот твой путь. Вот твоё будущее». Разве этого недостаточно, чтобы отпустить сомнения?       Джинни ощущала легкость от осознания изменившихся чувств к Гарри, но всё равно что-то гложило внутри.       Ответ притаился где-то на краю сознания, скользкий и неуловимый. Она пыталась ухватить его, разложить по полочкам, но эмоции путались, перекрывали друг друга.       Магия определила совместимость. Но магия не могла определить любовь. Не могла объяснить, почему при мысли о Гарри в груди всё ещё теплело — пусть и иначе, пусть без того головокружительного трепета, но тихой, благодарной нежностью. Не могла стереть годы дружбы, общие воспоминания, ту особую близость, которая родилась из совместных испытаний, из бессонных ночей, из смеха и слёз, из того, что они выжили вместе.       «Может, проблема не в выборе между ними, а в принятии самой себя?» — вдруг подумала она.              Возможно, её мучило не столько чувство вины, сколько страх. Страх признать, что она изменилась. Что та девочка, которая когда-то была без памяти влюблена в Гарри, выросла. Что её сердце теперь способно вместить больше, чем она считала возможным. Что она может одновременно дорожить прошлым и жаждать будущего.       Но вместить — не значит разделить. Не значит разорвать себя на части, пытаясь угодить всем. Не значит предать одно чувство ради другого.       Она закрыла глаза, пытаясь прислушаться к себе, к тому тихому голосу внутри.       Да, она дорожит Гарри. Да, он навсегда останется частью её жизни — как родной человек, как друг, как тот, кто был рядом в самые тёмные времена. Но их пути, похоже, уже давно шли параллельно, а не вместе. Они больше не мечтали об одном будущем. Они просто… существовали рядом.       Да, Блейз будит в ней то, что она давно считала утраченным: страсть, желание, ощущение, что её видят, хотят, ценят. Но это не делает её предательницей. Это делает её… человеком — живым, чувствующим, меняющимся.       «Я не обязана выбирать между прошлым и настоящим. Я могу принять и то, и другое. И себя тоже».       Эта мысль пришла тихо, почти неслышно, но в ней было что-то освобождающее. Не оправдание, не попытка найти лёгкий путь, а просто правда.       Она медленно выдохнула, и с этим выдохом из неё будто ушла часть тяжести.       Не бежать. Не прятаться. Не пытаться всё исправить одним решением, а признать.       Признать свои чувства — все, без исключения. Признать, что она может любить по-разному. Признать, что она имеет право на перемены.       И, наконец, признать, что она достойна счастья — даже если это счастье выглядит не так, как она когда-то представляла.