19 глава

      Гарри вышел из камина в Годриковой впадине. В доме было слишком тихо. Он провёл ладонью по спинке кресла — гладкой, отполированной до блеска.       В голове всё ещё звучали отголоски недавнего разговора с Джинни. Тяжёлые слова, которые он сбивчиво произнёс, эхом отдавались в сознании. Он видел, как дрогнули её губы, как она сжала кулаки, пытаясь удержать слёзы. Видел боль в её глазах — ту самую, которую сам когда‑то поклялся никогда не причинять.       Пройдя в гостиную, он остановился у окна. За стеклом мерцали звёзды, но он их почти не замечал. Перед глазами стояла Джинни — не та, что смеялась на квиддичном поле, не та, что кричала ему слова поддержки сквозь шум толпы. А другая: повзрослевшая, уставшая, с тенью разочарования во взгляде. Он понимал, что поступил правильно — по крайней мере, пытался себя в этом убедить. Больше нельзя было жить в полуправде, цепляться за то, что давно умерло. Они с Джинни слишком долго пытались склеить то, что рассыпалось на тысячи осколков. Каждый раз, когда он смотрел на неё, в груди что‑то сжималось от вины: за несбывшиеся ожидания, за обещания, которые не смог сдержать, за любовь, которая когда‑то была яркой, а теперь превратилась в тусклый отблеск.       Много лет своей жизни Гарри посвятил отношениям с Джинни. Но время шло, и что‑то неуловимо менялось. Энтузиазм угасал, разговоры становились короче, а молчание — тяжелее. Они пытались, честно пытались сохранить то, что было, но трещина, однажды появившаяся между ними, лишь превратилась в пропасть. Закон окончательно добил то хрупкое, что оставалось между ними.       Вина давила на плечи. Он не стал тем, кем должен был стать для неё, — не смог дать той безоблачной жизни, о которой она, возможно, мечтала. Он был героем для всего мира, но для своей девушки оказался слишком занят, слишком измотан, слишком… не тем.       Ему нужно было сказать Джинни правду, чтобы наконец перестать обманывать их обоих. Чтобы дать ей шанс построить отношения с тем, кто сможет дать ей всё, чего она заслуживает. И дать себе шанс попробовать быть счастливым по‑новому.       Он знал, что этот разговор станет точкой невозврата. Что после него уже не будет, как раньше, ни для него, ни для Джинни. Но иногда, чтобы построить что‑то новое, нужно сначала отпустить старое. Даже если это старое — часть тебя самого.       Гарри расправил плечи и направился на второй этаж в поисках Пэнси. Шаги отдавались глухим эхом, а сердце билось так сильно, будто пыталось обогнать каждый его шаг.       Он видел, как Пэнси смотрела на него. Гарри слишком долго проработал аврором, чтобы не замечать таких деталей: лёгкий наклон головы, едва заметный трепет ресниц, пауза перед ответом — всё это складывалось в картину, которую невозможно было игнорировать. Она смотрела на него так, будто он был не просто Гарри Поттером, а шансом на что‑то настоящее, то, что давно поселилось в её груди.       И от этого становилось ещё тяжелее. Он понимал, что своими сегодняшними действиями причиняет ей боль, но именно поэтому разговор с Джинни был так необходим.       Стук в деревянную дверь эхом отозвался в доме — короткий, резкий звук, будто удар сердца, вырвавшийся наружу. Гарри стоял перед дверью спальни, не зная, что скажет Пэнси. Его ладонь всё ещё лежала на дверной ручке, пальцы слегка дрожали — он чувствовал, как по спине пробегает холодок, а в груди сжимается тугой комок тревоги.       Он глубоко вдохнул, пытаясь унять внутренний хаос. Воздух с хрипом вошёл в лёгкие, и Гарри задержал дыхание на пару секунд, прежде чем медленно выдохнуть. В висках стучало, мысли путались, сталкиваясь друг с другом.       Гарри опустил руку, провёл ею по волосам, взлохматив их ещё сильнее. Ладонь была влажной от пота. Он не знал, как объяснить Пэнси то, что произошло. Не знал, как донести до неё, что разговор с Джинни не был попыткой вернуться в прошлое, а наоборот — попыткой окончательно его отпустить. Что он больше не цепляется за старые чувства, не живёт воспоминаниями, а пытается найти путь к чему‑то новому. К чему‑то, что, возможно, начинается здесь — в этом доме, рядом с ней.       Но она не открыла ни после первого стука, ни после второго. Гарри сжал кулаки, чувствуя, как внутри нарастает смесь отчаяния и решимости — отчаянное желание всё исправить, пока ещё не стало слишком поздно.       — Если ты не откроешь дверь, я её выбью, и мы всё равно поговорим, — сказал он, постучав в третий раз. Его голос прозвучал резче, чем он хотел.       За дверью послышалось лёгкое движение. Гарри замер, прислушиваясь. Шаги — мягкие, осторожные, будто кто‑то замер в паре шагов от двери, тоже решая, стоит ли открывать. Затем — едва слышный вздох, будто девушка за дверью пыталась собраться с силами, сделать последний шаг навстречу или отступить.       Ручка медленно повернулась. Дверь приоткрылась на несколько дюймов. Её глаза были холодными, почти ледяными, но в глубине зрачков Гарри уловил что‑то другое: боль, неуверенность, страх быть отвергнутой. Она скрестила руки на груди, на мгновение ему показалось, что она вот‑вот захлопнет дверь прямо перед его носом.       — Только попробуй что-нибудь сломать в этом доме, — бросила она, но голос дрогнул на последнем слове, выдавая её уязвимость. — Ты хоть представляешь, сколько сил я вложила в ремонт?       — Мне… это было нужно, — выдохнул Гарри, чувствуя, как слова застревают в горле.       Он хотел добавить что-то ещё, объяснить, оправдаться, но вместо этого просто стоял и смотрел на неё.       — Вот и иди туда, где тебе нужно быть, Поттер.       В её словах сквозила горечь и обида.       Сквозь небольшую щель между дверью и косяком он смог разглядеть девушку перед собой. Влажные волосы прилипли к щекам, лицо без макияжа выглядело непривычно открытым, уязвимым. Красные глаза выдавали то, что она и не пыталась скрыть: она плакала. Шёлковая сорочка мягко облегала плечи, подчёркивая хрупкость её фигуры.       Она была красивой — такой домашней, настоящей, и лишь заплаканные глаза портили эту картину. Отчего-то ему захотелось унять её боль, которую сам же и причинил.       — Сейчас я там, где должен быть, — выдохнул Гарри.       Он сделал крошечный шаг вперёд, касаясь двери кончиками пальцев.       — Паркинсон… нет, Пэнси, — он произнёс её имя впервые так осознанно, без привычной дистанции, — ты должна понять, что всё это, — он развёл руками, пытаясь охватить ими весь клубок противоречий между ними, — не так просто, как кажется.       Он замолчал на мгновение, подбирая слова. В горле стоял ком, и он чувствовал себя тем мальчишкой, который впервые смотрит в зеркало Еиналеж — растерянным, уязвимым, не до конца понимающим, кто он есть на самом деле.       — Я много лет был в отношениях, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — И даже тот факт, что они практически изжили себя, не делает этот закон проще. Не делает легче то, что я чувствую сейчас. Не отменяет вины, которая давит на плечи.       Гарри сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он видел, как дрожат её губы, как она пытается держать себя в руках — и от этого ему становилось ещё тяжелее.       — Да, я говорил с Джинни. Да, это было тяжело. Но я сделал это не ради прошлого — я сделал это ради будущего. Нашего будущего, если ты позволишь. Я не прошу тебя сразу поверить мне. Я просто… — он запнулся, — я просто хочу, чтобы ты знала: сейчас я здесь не по закону. Не из‑за Визенгамота. Я здесь, потому что хочу быть здесь. Попробовать построить что-то новое и крепкое. С тобой.       Слеза покатилась по её лицу, но Пэнси быстро смахнула её, резко вскинув подбородок. Её пальцы, сжимавшие край двери, побелели от напряжения. Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки, но плечи всё равно чуть подрагивали.       — Поттер, мне абсолютно не нравится, что наши отношения начинаются с того, что я плачу, — её голос сорвался, выдавая эмоции, которые она так старательно пыталась скрыть. — Я устала, что все только и делают, что причиняют мне боль…       Она распахнула дверь шире, и Гарри увидел, как в её взгляде слёзы сменились жёсткой решимостью. Пэнси сделала шаг вперёд и ткнула пальцем ему прямо в грудь — резко, больно, так, как он заслуживал.       — Если я ещё раз заплачу из‑за тебя — я уйду. Уйду раз и навсегда, — она сглотнула, и на мгновение её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — И мне будет наплевать на закон, на изгнание, плевать на всё. Я больше не позволю топтать меня и мои чувства.       Её рука сжалась в кулак от бессилия, от накопившейся боли, которую она так долго держала в себе. И прежде чем Гарри успел что‑то сказать, она ощутимо ударила его прямо в солнечное сплетение. Туда, откуда пошла волна неописуемых чувств при виде этой жестокой, решительной ведьмы, которая сейчас стояла перед ним — ранимая, но такая восхитительная в своей решимости.       Гарри выдохнул от неожиданности. Осознание накрыло его с головой. И вдруг он понял, насколько она хрупка под этой бронёй.       — Пэнси… — тихо произнёс он, делая осторожный шаг вперёд. — Я не хочу, чтобы ты плакала. Никогда. И я обещаю, что сделаю всё, чтобы заслужить твоё доверие. Чтобы ты больше не боялась.       Он медленно поднял руку, предлагая поддержку, защиту, шанс.       — Дай мне возможность доказать это. Не сегодня, не завтра — когда будешь готова. Но, пожалуйста, не уходи. Не сейчас.       Пэнси осторожно коснулась его руки. Волна тепла распространилась от кончиков пальцев вглубь, по коже, стремясь к сердцу. Она на мгновение замерла, привыкая к ощущению надежды внутри.       Пальцы дрогнули, но через мгновение сжались вокруг его ладони. Внутри Пэнси что-то перевернулось, она слишком долго ждала этого, чтобы верить в реальность происходящего. Гарри робко сжал её руку в ответ, обещая заботу, поддержку и зарождающееся доверие.       — Я не хочу, чтобы ты воспринимал меня как пытку. Как ненавистную строчку в законе, — шмыгнула она носом. — Если это то, что тяготит тебя, я лучше уйду.       Она попыталась осторожно высвободить руку, но Гарри мягко притянул её в свои объятия. Пэнси на мгновение застыла — плечи напряглись, дыхание сбилось, — но потом, сдавшись, медленно расслабилась и опустила голову ему на грудь.       — Не говори так, — выдохнул Поттер ей в макушку. — Не буду скрывать, я не рад закону. А кто был бы рад? Нас с тобой поставили перед фактом, лишив выбора. Но… — он запнулся, подбирая слова, — но это не значит, что я отношусь к тебе хуже из-за этого, в этом нет твоей вины. Но я не могу отпустить прошлое по щелчку пальцев.       В Пэнси боролись противоречивые чувства. Ей хотелось рвать и метать — то ли от злости, то ли от радости, что магия подтвердила то, что так долго жило в ней. В груди бушевала целая буря: облегчение от того, что он не отталкивает её, и одновременно страх, что это лишь мимолётное проявление слабости с его стороны. А с другой стороны, кому как не ей известно, что невозможно разлюбить просто потому, что так нужно.       Она глубоко вдохнула, чувствуя, как ткань под щекой становится влажной от слёз. Паркинсон не знала, какие подобрать слова. Да и не умела красноречиво выражать свои чувства, только если это не истерика, после которой она получала желаемое.       Молчание окутало их, согревая Пэнси в мужских объятиях. Гарри осторожно начал водить пальцами по её руке — от плеча вниз, к запястью и обратно. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но в них читалась забота, которую она не ожидала почувствовать от него.       — Что это? — прервал молчание Поттер, когда палец прошёлся по одному из побелевших шрамов на её руке. Линия была тонкой, почти незаметной, но всё же выделялась бледной полосой на коже.       — Спроси меня позже, — тихо ответила Пэнси, неготовая к этому разговору.       Она инстинктивно попыталась отстраниться, но он осторожно удержал её. Гарри поднял пальцами её подбородок, заглядывая в глаза.       — Болят?       — Нет, — выдохнула она. — Уже нет.