Госпиталь

Когда Ифа открыл глаза, всё было белым. Слишком белым. Потолок. Шторы. Простыни. Даже свет — будто разлитое молоко. Голову обвивал тугой обруч, но боль в боку больше не давила. На стуле рядом кто-то спал, наклонившись к кровати. Он прищурился. Форд? Тот держал в руках обёртку от шоколадки и что-то чертил в блокноте, пока не почувствовал взгляд на себе. — О, ты очнулся, — Форд встал. — Знаешь, тебя еле дотащили из этого сарая. Ты пролежал там почти полтора часа. — Лошадь, — хрипло прошептал Ифа. — Да забудь ты эту лошадь. Её уже другой ветеринар смотрит. Главное — ты жив. Больше не притворяйся ковбоем, ладно? Ифа слабо улыбнулся. А потом снова провалился в сон — уже спокойный, тёплый, как под седлом дремлющей лошади в полдень. Форд склонился над носилками. — Где вы его нашли? — спросил он, бросив взгляд на молодого медика, едва державшегося на ногах от страха. — В сарае. Лежал под разбитой стеной… один. Не знаю, сколько он там был. Форд ничего не ответил. Лишь аккуратно опустился на колени у койки, кивком велел всем выйти. В помещении стало тихо. Только гул инфузора и тяжёлое, хриплое дыхание Ифы. — Лошадь?.. — еле слышно спросил он сам себя, почти риторически. Он провёл рукой по груди Ифы, замер. Под пальцами — нестабильность. Ребро словно провалилось, и дыхание отдавалось резкой вибрацией. Тогда Форд медленно опустил ухо прямо к груди — как будто слушал не лёгкие, а... отражение звука от сломанных рёбер. — Третье и четвёртое, слева, — почти машинально сказал он вслух. — Не критично, но он будет кашлять кровью, если не зафиксируем сейчас. Но был ещё один момент. Шея. Форд бережно провёл пальцами вдоль шейных позвонков Ифы. Третий — опухший, четвёртый — сдвинут. Он не смог сдержать короткого, глухого: — Чёрт... И уже вслух: — Ты, конечно, упрямый, но если ты ещё и шевельнешься — можешь попрощаться с ногами. Тут Ифа резко втянул воздух сквозь зубы. Форд отпрянул, глаза — настороженные. — Ты меня слышишь? — Ответа не было, только моргнул. Медленно, будто под водой. — Не пытайся говорить. Твоя шея... тебе нельзя двигаться, понял? Пальцы Форда остались на груди Ифы. Он ловил каждый отклик — от хрипов до едва ощутимых вибраций. — Не волнуйся. Я с тобой. Он аккуратно поправил фиксатор на шее и поднялся. — Готовьте шину, ламинатор и анальгетики. Он наш теперь. Ифа очнулся не сразу — скорее, всплыл. Как из мутной воды. Веки дрожали, губы чуть приоткрылись, но дыхание шло тяжело. Форд сидел рядом, откинувшись на стуле, словно просто задремал, но на самом деле всё это время следил. Он мгновенно распрямился, едва заметив движение. — Тихо, не дёргайся. Всё хорошо, ты в госпитале. Ифа моргнул, на лице — напряжение. Казалось, он пытается что-то сказать, но всё, что выдавил — резкий вдох и... дрожь в уголках губ. Форд навёлся ближе. — Что-то болит сильнее? Ответа не последовало. Только то, как Ифа чуть съёжился, когда кто-то проходил у двери, и пол дрогнул под шагами. — Ага, — шепнул Форд. — Это не рёбра. Он встал и склонился над Ифой, обвёл взглядом его фигуру. — Спина, да? Глаза Ифы слегка затуманились, но он кивнул. Чуть-чуть, почти незаметно. Форд наклонился и провёл рукой вдоль нижней части спины, нащупывая воспаление. При лёгком надавливании — Ифа резко морщится, дыхание сбивается. — Вот оно, — выдохнул Форд. — Удар в крестец. Похоже, гематома давит на корешки. Он медленно выпрямился. — Тебя хорошенько приложило, парень... Но ты не притворяешься. Это настоящая боль. И, чуть мягче, с неожиданной теплотой: — Потерпи. Я сделаю укол, потом компресс. Обещаю, ты снова встанешь на ноги. Даже если не сразу. — Не двигайся. Сейчас всё сделаю, — шепнул Форд, прежде чем встать со стула и потянуться к шкафчику у стены. Подушка-фиксатор надёжно удерживала шею Ифы, голова будто замурована в плотный воротник. Он не мог даже повернуться — только глазами следил за движениями Форда, а в эти секунды глаза у него были... стеклянные, как у зверя, попавшего в ловушку. Форд вернулся с валиком — плотным, но мягким. Он присел на край койки, аккуратно приподнял край одеяла и скользнул ладонью под поясницу Ифы. — Придётся чуть-чуть приподнять, дружище. Ифа вздрогнул, даже сквозь всё обезболивающее его тело откликнулось на движение резким спазмом. Форд остановился. — Не бойся. Я слышу, где боль. Я не трону её. Он действовал почти на слух — на малейшие звуки, на дыхание, на вздрагивания мышц, — и, наконец, медленно подложил валик. Краешком ладони ещё раз прошёлся по пояснице — там, где пульсировала боль. — Вот. Пусть теперь опора будет не просто в твоей злости, а под спиной, — пробормотал он и вновь сел рядом. Фиксация на шее не позволяла Ифе кивнуть или взглянуть на Форда. Он мог только жадно моргать, чтобы прогнать щиплющие слёзы — то ли от облегчения, то ли от бессилия. — Ты н е обязан благодарить, — тихо добавил Форд, уже откинувшись на стул. — Ты просто не один.