Часть третья

Тяжесть предыдущего дня висела на Му Цине, как мокрый плащ. Каждый скрип половицы, каждый окрик старшего слуги заставлял его вздрагивать, ожидая увидеть Лао Дэна или – что было еще страшнее – ее. Сяо Лань. Но ее не было. Вернее, она была, но словно тень, мелькающая на краю зрения. Он драил медные рукомойники в дальнем флигеле – видела ли она его? Нет, лишь мелькнула юбкой за колонной. Он таскал дрова на кухню – слышал ли ее смех? Нет, только чей-то чужой голос, а в проеме двери на миг промелькнула ее спина, скрываясь за поворотом. Она была везде и нигде. Как призрак, который он сам вызвал своей слабостью. Он ловил обрывки: быстрый шаг по мрамору, скрип ее сандалии на лестнице, легкий запах мыла и чего-то травяного, что всегда вился вокруг нее. Но лица – никогда. Она поворачивалась спиной, отворачивалась, скрывалась за дверью, стоило ему приблизиться. Она пряталась. От него. К концу дня отчаяние и ярость в Му Цине достигли точки кипения. Он должен был с ней поговорить. Увидеть ее лицо. Убедиться... Убедиться в чем? Что она жива? Что она его ненавидит? Он не знал. Но не видеть ее – было невыносимо. Он обыскал все ее обычные маршруты, все укромные уголки, где она могла прятаться. Нигде. И тогда он вспомнил. Дальняя башня, та, что на краю дворцового комплекса, почти у самой стены. Заброшенная, пыльная, с окнами, затянутыми паутиной. Когда-то, в самом начале, она показала ему ее, сказав, что здесь можно спрятаться, если "совсем припрет". "Здесь даже крысы редко бывают, слишком далеко и сыро!" – смеялась она тогда. Он почти бежал по пустынным переходам, сердце колотилось где-то в горле. Лестница башни скрипела под ногами. Пыль висела в воздухе густыми хлопьями, пронизанными последними лучами заходящего солнца. Наверху, в круглой комнате под самой крышей, он нашел ее. Она сидела на подоконнике, спиной к нему, глядя куда-то вдаль, за пределы дворцовой стены, в сторону города. Поза была усталой, почти сломленной. Ее волосы, обычно аккуратно убранные, растрепались, несколько прядей выбились и спадали на шею. Высокий воротник был аккуратно поднят. Как будто ей просто было холодно. Но… Как только звуки шагов достигли ее, она резко обтянула рукава платья. Он замер в дверном проеме, не зная, как начать. Он успел заметь синеющее пятно на запястье. Она обернулась. И улыбнулась. "О, Му Цин," – сказала она. Голос был... обычным. Немного хрипловатым от пыли, но в нем не было ни дрожи, ни слез. – "Заблудился? Или тоже ищешь тихий уголок, чтобы передохнуть от этого вечного мышиного бега?" Улыбка была той же. Широкой, чуть кривой, с ямочкой на щеке. Но глаза... Боги, ее глаза. Они были огромными, темными, как бездонные колодцы, в которых утонуло все – и задор, и искорки, и даже гнев, который он видел вчера. В них была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость и что-то еще. Пустота. Как будто свет, который она так упорно носила в себе, наконец погас, оставив лишь пепел. Он не смог вымолвить ни слова. Он смотрел на эту улыбку, эту жуткую, ненастоящую маску, натянутую на лицо, которое казалось внезапно осунувшимся и постаревшим. Смотрел на высокий воротник, явно скрывающий еще один синяк. Смотрел на запястье, которое она инстинктивно прикрыла другой рукой, когда повернулась к нему. "Что? – она подняла бровь, улыбка не дрогнула. – Не узнал? Или я так сильно испачкалась?" Она легонько стряхнула пыль с подола платья. Жест был таким... обыденным. Таким нормальным. Это было самое ненормальное из всего. Му Цин сделал шаг внутрь. Пыль закружилась в луче закатного света. "Сяо Лань..." – его голос сорвался. – "Ты... твоя рука... шея..." Ее улыбка на миг стала жестче, почти оскалом. "А, эти? Как ты заметил? – Она небрежно махнула рукой и усмехнулась, как будто речь шла о царапинах от кошки. – Пустяки. Неловко упала вчера вечером, когда темно было. По лестнице. Знаешь, эти ступеньки в старых флигелях... убийственно скользкие." Она снова посмотрела в окно, избегая его взгляда. "Ничего страшного. Пройдет." Неловко упала. Лао Дэн. Лестница. Грязный подонок. Слова лжи висели в пыльном воздухе башни, густые и удушающие. Он видел отпечаток на ее запястье. Он знал, что это не падение. Это была рука. Грубая, мужская рука, сжимавшая ее. Он подошел ближе. Она не отодвинулась, но все ее тело напряглось, будто ожидая удара. Не от него. Просто... реакция. "Перестань," – прошептал он. Голос звучал хрипло, чужим. – "Перестань... улыбаться. Так." Она медленно повернула к нему лицо. Улыбка все еще держалась на губах, но в глазах стояла такая боль и такое одиночество, что у него перехватило дыхание. "А как иначе, Му Цин?" – спросила она тихо. Почти беззвучно. – "Как иначе жить в этом дворце? Если не улыбаться... то что? Рыдать?" Она покачала головой, и в этом движении была страшная, выстраданная мудрость, не по годам.Она коснулась пальцами ворота у шеи, поправляя его. Защитный жест. Он стоял перед ней, чувствуя себя беспомощным дураком. Что он мог сказать? "Прости"? Это было ничтожно. "Спасибо"? Это оскверняло ее жертву. "Я сделаю что-нибудь"? Он был бессилен. Как и она. Они оба были пылью под ногами Сяньлэ. Он увидел, как ее взгляд скользнул вниз, на его руку. На кулак, все еще сжатый. Она протянула свою руку, медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть дикого зверя. Ее пальцы коснулись его костяшек, где от силы сжатия проступили белые пятна. "Не надо," – сказала она очень мягко. – "Не надо так. Ты себе сделаешь больно." Ее прикосновение было легким, как дуновение, но оно обожгло его. Она заботилась о его боли. Даже сейчас. Даже после всего. Он разжал кулак. Его ладонь была исчерчена глубокими полукругами от ногтей. Она посмотрела на них, и на миг что-то дрогнуло в ее каменной маске усталости. Что-то похожее на жалость. Или понимание. Она убрала руку. Улыбка на ее губах стала чуть менее напряженной, чуть более... печальной. Истинной в своей печали. "Иди, Му Цин. Скоро вечерняя проверка. Нас будут искать." Она снова повернулась к окну, к уходящему свету. "Я... я скоро приду. Мне нужно еще немного... тишины." Он понял, молча кивнул, хотя она его уже и не видела. Он повернулся и пошел к выходу. На пороге оглянулся. Она сидела на подоконнике, окутанная золотистой пылью заката. Прямая спина. Высокий воротник. И профиль, на котором застыла эта улыбка. Улыбка, которая была далеко не светом. Он спустился вниз, в сгущающиеся сумерки дворца. А в голове и сердце остался образ улыбки в пыльной башне. Улыбки, которая стоила дороже любых синяков.