Часть пятая

Целый день в работе... А потом... Вечера в башне стали тайным ритуалом. Пыль, закатный свет, неуверенное чтение Сяо Лань и тихие поправки Му Цина. Он приходил. Всегда. С краюхой хлеба или горстью сушеных ягод, добытых неизвестно как. Молча садился рядом, слушал, ловил ее спотыкания и ронял нужное слово, как монетку в темную воду. И она ловила. В тот вечер она читала историю о фениксе, восстающем из пепла. Голос ее был тише обычного, слова слипались от усталости. День был особенно тяжелым – Лао Дэн щедро раздавал "внимание", а его "забота" оставляла на теле новые тени. "«...и пепел... пепел с-сгустился...» – она заморгала, пытаясь поймать уплывающие строчки. – «Сгустился в... в...» – голос ее прервался зевком, который она тщетно пыталась подавить. «В корни», – шепотом подсказал Му Цин, не глядя на книгу. Он видел, как тяжело опускаются ее веки. «...в корни нового... на-надежды...», – еле слышно договорила она и снова зевнула, уже не скрывая. Книга дрогнула в ее руках. Она попыталась встряхнуться, ущипнула себя за руку – ту самую, где синел отпечаток пальцев. Но усталость была сильнее. Сильнее страха, сильнее боли. Голова ее качнулась. Сначала неуверенно, потом все сильнее. И, наконец, упала. Не на холодный камень подоконника, а на его плечо. Му Цин замер. Стал статуей. Каждая мышца напряглась до предела. Ее вес – легкий, как у птицы – обжег его через грубую ткань рубахи. Он чувствовал тепло ее щеки, слышал ее ровное, глубокое дыхание. Она уснула. Сразу и бесповоротно. Без снов или со снами, где не было дворца Сяньлэ. Книга выскользнула из ее ослабевших пальцев и мягко шлепнулась на пыльный пол. Звук не разбудил ее. Она лишь глубже уткнулась в его плечо, шевельнувшись. И при этом движении ее высокий, всегда тщательно поднятый воротник платья – ее последняя крепость – замялся. Складка ткани сползла, обнажив шею. И Му Цин увидел. Синяк. Темный, багрово-синий. Не просто отпечаток пальцев. Это был четкий, звериный след зубов. Дуга верхних, отпечаток нижних клыков – как клеймо. Свежий. Еще не пожелтевший по краям. След, оставленный не просто силой, но животной жаждой обладания, унижения. Метка собственности на живом, дышащем человеке, который сейчас спал на его плече, беззащитная и доверчивая, как ребенок. Му Цин забыл дышать. Ярость – белая, слепая, первобытная – поднялась в нем волной. Он видел перед собой не синяк, а лицо Лао Дэна. Его грязную ухмылку. Его толстые губы, прижимающиеся к этой хрупкой шее. Его руки, оставляющие синяки на запястьях. Он почувствовал тошнотворный запах его пота, смешанный с дешевым вином. В ушах зазвенело. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони так, что выступила кровь. Он хотел вскочить. Вырваться. Найти эту тварь, и... Но он не мог пошевелиться. Потому что на его плече спала Сяо Лань. Ее дыхание, теплое и ровное, касалось его кожи. Ее доверие – пусть вынужденное сном – пригвождало его к месту сильнее цепей. Любое резкое движение – и она проснется. Увидит его дикий, убийственный гнев. Увидит ужас в его глазах. И снова натянет ту страшную, пустую улыбку. Он сидел, окаменевший, разрываемый на части. Ярость рвалась наружу, требуя крови. А тело, обремененное ее сном, не могло дрогнуть. Он смотрел на этот след зубов. На синеву. На тонкую линию скулы под ее закрытыми глазами. На ресницы, отбрасывающие тень. Она выглядела такой... измученной. И такой молодой. Всего шестнадцать. А уже столько грязи, столько боли. Время текло медленно, как расплавленный свинец. Закат почти погас, башню поглощали сумерки. Пыль оседала. И с каждой минутой нарастал другой ужас – тихий, методичный. Скоро вечерняя проверка. Старшие слуги начнут обход. И если их найдут здесь вместе... Ее – с синяком на шее, спящей на плече у парня... Его, сына преступника... Лао Дэн не потерпит этого. Его "внимание" было собственническим. Он уничтожит их обоих за такое нарушение "порядка". Или сделает их жизнь еще более невыносимой. Му Цин взглянул в узкое окно. Последняя алая полоска заката гасла на горизонте. Времени не оставалось. Ему нужно было ее разбудить. Нужно было уйти. Сейчас же. Но как? Как разбудить ее, не причинив еще большей боли? Как оторвать ее от этого мига покоя, который был такой редкостью? Как заставить ее снова надеть броню улыбки и опустить воротник крепости, скрывая звериный след? Он медленно, с невероятной осторожностью, наклонил голову. Его губы почти коснулись ее растрепавшихся волос. "Сяо Лань," – прошептал он. Голос его был хриплым, чужим. – "Проснись. Солнце село." Она не проснулась. Лишь глубже уткнулась в его плечо, издав тихий, жалобный звук во сне. Он осторожно, с бесконечной нежностью, которой сам в себе не знал, приподнял руку. Не для того, чтобы обнять. Просто чтобы легонько, кончиками пальцев, коснуться ее волос у виска. Шелковистые пряди, пахнущие пылью и дешевым мылом. Му Цин закрыл глаза. В кармане его одежды лежал клочок бумаги с иероглифом «встречать», который он однажды нарисовал для нее углем. Он собрал всю свою волю. "Сяо Лань" , – повторил он чуть громче, но все так же мягко. – "Проверка. Нас ищут." Ее тело вздрогнуло. Она резко открыла глаза. Секунду в них был только сонный туман и растерянность. Потом пришло осознание. Где она. На ком спит. Она вскинула руку к шее с молниеносной реакцией загнанного зверька, задирая ткань, пряча позорный след. Ее глаза метнулись к его лицу – искали отвращение, жалость, ужас. Но Му Цин уже смотрел в сторону, на темнеющий коридор. Его лицо в сумерках было каменной маской. Только резкая складка у губ и тень в глазах выдавали бурю внутри. "Книгу забыла," – сказал он глухо, указывая подбородком на томик, валявшийся в пыли. Голос был ровным. Слишком ровным. Сяо Лань молча подняла книгу, прижала ее к груди, как щит. Она встала, поправила платье, подняла воротник до самых мочек ушей. Ни слова. Ни звука. В башне стояла гнетущая тишина, звонкая от всего невысказанного. Он поднялся следом. «Извини. Завтра... Дочитаем?» Он замерл на мгновение, потом кивнули шагнул в темноту первым, заслоняя ее спиной от пустоты коридора. След зубов горел у него перед глазами ярче любого фонаря. А на плече, где минуту назад лежала ее голова, осталось тепло – обжигающее напоминание о цене их редких минут покоя и о ярости, которую ему предстояло носить в себе молча.